Теперь на западническую интеллигенцию идет гонение куда посерьезнее. Славянофилов больше нет. Владимир Соловьев, этот верующий христианин, забил последний гвоздь в их гроб. Теперь остались лишь славянофилы маскарадные, певцы исторических начал истинной России, России византийско-татарской, прусско-петербургской. И потому, может быть, никогда издание сочинений Чаадаева не было так своевременно, как теперь, и г. Гершензон хорошо сделал. что издал их, снабдив довольно толковым очерком жизни и деятельности "сумасшедшего" мудреца [П.Я. Чаадаев. "Жизнь и мышление". СПб. 1908.].

Называть Чаадаева западником в современном значении того слова -- слишком узко. Чаадаев -- это соединение Герцена с Владимиром Соловьевым. Трезвой, сознательной любви к западной, чисто человеческой культуре с непоколебимой верой в истину христианства. Западничество такого типа, конечно, тяготеет к католицизму. Чаадаев и Вл. Соловьев оба пережили период такого тяготения, однако в католичество не перешли, потому что по духу своему это были христиане вселенские, не умещающиеся в исторической церкви. Декабрьскую бурю Чаадаев пережил за границей. Иначе, по всей вероятности, он разделил бы судьбу своих друзей. Этой судьбы он избежал, но не избежал одной из самых мучительных кар для такого человека, как он -- замка, наложенного на уста. "Смешная" жизнь, как говорил он о себе. Его значение в том, что в самую глухую пору русской общественности он таил в себе родники русской мысли и, в сущности, предвосхитил те идейные течения, на которые разделилась современная общественная мысль. Гершензон утверждает, что Герцен считал Чаадаева своим по недоразумению. Это неверно. Герцен знал его лично и, когда после смерти Чаадаева посвятил ему полную искреннего уважения статью, он отлично понимал, чем он обязан ему, какую существенную помощь оказал ему Чаадаев в борьбе со славянофилами. "Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить", -- говорил Чаадаев. И русскую историю он начинал с Петра Великого. Он любил Россию будущего, а не настоящего и прошлого. "Самой глубокой чертой нашего исторического облика является отсутствие свободного почина в нашем социальном развитии", -- утверждал он, и он не мог не стоять за этот почин, который был так дорог и Герцену. Чаадаев стоял за единую, общечеловеческую культуру. Это единство он видел в христианстве, не славянофильском, национальном, а вселенском. И Герцен стоял за всечеловеческую культуру, но христианство Чаадаева он заменил социализмом. Однако свободу от национализма, не только маскарадно-погодинского, но и славянофильского, он завоевал благодаря Чаадаеву, и этого он не забывал и за это был ему благодарен. Из этого, конечно, не следует, что Чаадаев был космополитом. Он только не видел в "любви к отечеству" и в национальном христианстве последней истины. И самоеды любят отечество, и абиссинцы-христиане, говаривал он. "К тому же есть общий закон, в силу которого воздействовать на людей можно лишь через посредство того домашнего круга, к которому принадлежишь, той социальной семьи, в которой родился; чтобы явственно говорить роду человеческому, надо обращаться к своей нации, иначе не будешь услышан и ничего не сделаешь" (третье философ. письмо). Славянофильство он ненавидел с христианской, религиозной точки зрения. "Христианское сознание не терпит никакой слепоты, а национальный предрассудок является худшим видом ее, так как он всего более разъединяет людей " (1-е письмо).

Если Герцен боролся за единую человеческую культуру, то Чаадаев боролся да вселенскую богочеловеческую культуру. И в то время враг у обоих был общий.

IV

Словом, со славянофилами Чаадаев боролся религиозным оружием, самым страшным для них. Влад. Соловьев, одно время поддавшийся влиянию славянофильства, всецело воспринял идеи Чаадаева в вопросе национальном и окончательно доказал религиозную ложь славянофильства. (См. "Национальный вопрос" и "Великий спор и христианская политика".)

Герцена и последующих "безбожных" западников славянофилы не слушали и не слышали. Но удары таких истинно религиозных людей, как Чаадаев и Влад. Соловьев, сразили их окончательно. После Соловьева славянофильство невозможно. Его нет. Нет в том хотя и ложном, но глубоко благородном виде, в каком оно жило в идеях Хомякова. Аксаковых и Достоевского.

Остался лишь погодинский маскарад, одежда, удобная для прикрытия самых языческих вожделений торжествующего кулака.

Влад. Соловьев говорил: "Та доктрина, которая сама себя определила как русское направление и выступила во имя русских начал, тем самым признала, что для нее всего важнее, дороже и существеннее национальный элемент, а все остальное, между прочим и религия, может иметь только подчиненный и условный интерес. Для славянофильства православие есть атрибут русской народности; оно есть истинная религия в конце концов лишь потому, что его исповедует русский народ... В системе славянофильских воззрений нет законного места для религии как таковой и если она туда попала, то лишь по недоразумению и, так сказать, с чужим паспортом" (В. Соловьев. Т. V, стр. 167).

Эти доводы неотразимы, и славянофильство погибло, потому что то, что теперь продается под фирмой славянофильства, то, что носит ярлык "исторических начал" -- товар отнюдь не славянофильский и не русский, а все тот же татарско-византийский, прусско-петербургский маскарад, необходимый для того, чтобы как-нибудь прикрыть самого обыкновенного городового.

Теперь уже истинно русские люди вроде Крупенских, Бобринских и Пуришкевичей никого не обманут. Когда в их речах встречаются имена Достоевского и Чаадаева (а это было при обсуждении адреса Думы и декларации правительства), то это сплошное кощунство.