II
За что вызвала статья Чаадаева такие гонения? Вот как отозвался о ней всесильный жандарм Бенкендорф в письме своем к московскому генерал-губернатору: "Статья сия возбудила в жителях московских всеобщее удивление. В ней говорится о России, о народе русском, его понятиях, вере и истории с таким презрением, что непонятно даже, каким образом русский мог унизить себя до такой степени, чтоб нечто подобное написать". Немец Бенкендорф, как истинно русский человек, до такого презрения к России, конечно, никогда не доходил. Он твердо стоял за исторические начала в широком и узком смысле этого слова. Особенно в узком. Всевозможные истинно русские Бенкендорфы, Дорреры и Крушеваны люди, в сущности, очень трезвые. Россия и ее исторические начала сосредоточиваются для них в Петербурге или одной из ее окрестностей.
Вскоре после революции <18>48 г. в Москве произошло одно довольно ничтожное событие, о котором, однако, москвичи много говорили. В доме генерал-губернатора гр<афа> Закревского состоялся бал-маскарад. Участники его были одеты в русские исторические одежды. Официальные народники Шевырев и Погодин кувыркались от восторга. Шевырев писал: "Мы счастливы, что мысль, выраженная прекрасным праздником, от лица просвещеннейшего круга Москвы, в доме ее градоначальника, нашла глубокое сочувствие в самом хозяине России, который в течение двадцати четырех лет своего царствования не переставал каким-то от Бога ему данным внушением призывать нас к тому, чтобы мы возвращались в свое отечество".
Друг Шевырева Погодин в умилении от удобства, красоты и значительности русской одежды восклицал: "Мы имеем, мы должны иметь свою музыку, свою поэзию, свою философию", потому что мы народ древний, самобытный, своеобразный" и т.д.
Правда, на эти восторги истинно русских людей был тотчас же вылит ушат воды. В то самое время когда "просвещеннейшая Москва" любовалась русскими маскарадными костюмами, из Петербурга от министра внутренних дел пришел циркуляр ко всем предводителям дворянства о том, что "Государю не угодно, чтобы русские дворяне носили бороды, ибо с некоторого времени из всех губерний получаются известия, что число бород очень умножилось". Константин Аксаков, щеголявший своей бородой и шелковой косовороткой (Чаадаев сострил, что на улицах народ принимает Аксакова за персиянина ), очень огорчился. Хомяков писал Блудовой, что он стал "хмурым Безбородкою" и что il souffire d'une barbe rentree[добивается возвращения бороды (фр.)]. Шевырев, тот самый Шевырев, который только что распинался за национальный костюм и видел в маскараде историческое событие был страшно недоволен Константином Аксаковым, что тот не торопится брить бороды.
"Дурак Аксаков, -- писал он своему другу Погодину, -- являлся два раза к Хомякову в бороде; так и хочется человеку, чтоб его взяли, да не берут!" (См. Н. Барсуков. "Жизнь и труды Погодина", кн. X, стр. 197 -- 214 и 243 -- 253).
III
Воображаю, до чего западника Чаадаева, сумасшедшего Чаадаева, тошнило от этого маскарада, от подхалимства истинно русских людей, чисто выбритых и затянутых во фрак, от полицейской борьбы с бородой "персиянина" Аксакова, от всех этих исторических начал, подогнанных к интересам прусско-солдатского Петербурга.
Все это в конце концов анекдоты, мелкие исторические факты, казалось бы, отошедшие в далекое прошлое.
Но, увы! До сих пор это наша реальная действительность. Чаадаев -- символ всей нашей интеллигенции. Его объявили сумасшедшим, его ежедневно навещал полицейский лекарь.