I.
Вошедшие в моду литературные альманахи напоминают современные художественные выставки. В одной большой зале собраны сотни картин разных, но непременно современных художников. А современные художники, как известно, индивидуалисты. Они стойко охраняют свою личность, свободу индивидуального творчества. Когда этот принцип индивидуализма начал входить в нашу художественную жизнь, широкая публика растерялась. Она привыкла к выставке академической и передвижной, где все было подстрижено под ту же гребенку. Выставки "Мира Искусства" ее пугали и путали. От Врубеля она перескакивала к Серову, от Сомова к Малявину, и ужасалась. Ей казалось непостижимым, как можно на одной и той же выставке, рядом выставлять столь противоположные вещи. Если Серов и Малявин -- искусство, то Сомов и Врубель -- не искусство, и наоборот. Так казалось ей. Но прошло несколько лет, и публика привыкла к "индивидуализму", к сожалению не потому, что она поняла до конца, что такое индивидуализм, не потому, что она поняла его соблазнительную прелесть и отвратительную опасность, а потому, что сам индивидуализм стал не соблазнительным, а просто ничтожным. На выставках "Мира Искусства" участвовал десяток-другой художников, выставлявших какую-нибудь сотню картин.
Теперь "индивидуалистов" наплодилось несметное количество. Индивидуалистических выставок сколько угодно, и на каждой сотни картин. Доведенный до предела, индивидуализм стал безличным. Во Франции этот процесс "обезличения" достиг грандиозных размеров. "Осенний салон" незаметно переходит в "Выставку независимых", а "Выставка независимых" сливается с необъятными "Весенними салонами". Твердой границы между ними больше нет. Десять тысяч, двадцать тысяч -- индивидуальных картин, тысяча, две тысячи -- "личностей"! Столько личностей, столько индивидуальностей, что, ходя с головной болью по набитым искусством сараям, начинаешь их не различать, так же, как лица на вокзале железной дороги. Об этом обезличении, как следствии погони за личностью, говорил в свое время такой индивидуалист, как Александр Бенуа. Искусство не только во Франции, но и у нас -- процветает. Но художников становится все меньше и меньше. Не количественно, а качественно. Все пишут, лепят, режут хорошо. Общий уровень повысился, но личное начало стало умаляться.
Тот же процесс замечается в литературе. За сто лет у нас был какой-нибудь десяток поэтов, действительно владевших стихом. Теперь их единовременно несколько десятков, и почти все талантливы, почти все пишут хорошо. О прозаиках и говорить нечего. Пойдите на литературную выставку, т.е. прочтите подряд несколько новых альманахов, и вы убедитесь в этом.
II.
На моем столе их лежат три [1. Земля. 2. Факелы, книга третья. 3. Альманах. Шиповник, книга третья. Все 1908 года, и все стоят 1 р.], в ожидании следующих, которыми закончится выставочный сезон.
Сборники Земля, Факелы и Шиповник представляют собой единое целое. Они отличаются между собою лишь обложками, типографиями и местом издания. В остальном они абсолютно схожи, несмотря на глубокую "индивидуальность" авторов.
Общий уровень -- довольно высокий. Это все литература. Если она есть у нас, в 1908 году, то вот, она здесь, в этих сборниках. C'est a prendre, ou a laisser. He нравится вам Андреев или Зайцев -- так и все не понравится. Нравятся -- так и все понравится. Выбора как-то быть не может. Одно похуже, другое получше, но по существу все то же самое. Если вы начнете с Куприна, то от Куприна один шаг до Бунина. От Бунина вы идете к Зайцеву, затем к Андрееву, Ремизову, Сологубу, Блоку и упираетесь в Вячеслава Иванова. Можно идти и обратно. Для легкости перехода от Вячеслава Иванова к Андрееву, можно по дороге подставить Городецкого и Чулкова. Если же между Андреевым и Куприным подставить Серафимовича, то хождение ваше по этой литературной выставке станет еще легче. Все углы сгладятся, все "индивидуальности" отшлифуются и в результате получится нечто современное и общелитературное. В одном сборнике есть рассказ Зайцева -- Гость, в другом рассказ Бунина -- Астма. Оба написаны отлично, оба напоминают хорошего Чехова. В одном к помещику приезжает исправник, в другом -- становой. Рассказ ведется интересно, с большой наблюдательностью. Есть и быт, и настроение, и веяние смерти -- словом, все, что нужно. Но закройте книгу и вспомните потом, кто написал Астму и кто Гостя, к какому помещику приехал становой и к какому исправник. Вы забудете. Два вполне литературных произведения, а личности авторской нет. Она исчезла и как-то подозрительно слилась с обликом Чехова. Прочтите Проклятие зверя Андреева, а потом Петлю Федорова. Опять разительное сходство.
Прочитав Федорова, вы скажете: "Как плохо стал писать Андреев!" Прочитав Андреева: -- "Молодец Федоров, стал почти Андреев!"
Впрочем, на Андрееве надо остановиться подольше.