III.
Судьба Андреева начинает напоминать судьбу Горького. Мережковский утверждает, что наш новый властитель дум попал в обезьяньи лапы ("Русская Мысль", 1908 г., янв., "В обезьяньих лапах"). Подобострастная критика, как обезьяна, заласкавшая ребенка, заласкала до смерти Горького. Теперь она принялась за Андреева, кажется, Андреев уже почтен достаточно. Пора бы убийственную ласку заменить трезвым разговором. Нет. Наши обезьяны не хотят выпустить своей жертвочки из рук и ласкают, ласкают ее до одурения. В последней книжке "Современного Мира" мы читаем:
"Этот огромный художник стоит как бы особняком.
Над зеленой и спутавшейся порослью нашей литературы он возвышается, как одинокий дуб, и поднимает к небу свою вершину" [В тексте курьезная опечатка: вместо дуб напечатано: дух. Очевидно, наборщик и корректор привыкли к гиперболам в статьях, посвященных Андрееву.]. Так выражается г. Неведомский, заранее объявляющий, что еще ненапечатанная вещь Андреева -- "Царь Голод" -- гениальная и вечная. А ведь марксист Неведомский занимался философией Ницше, считает себя знатоком эстетики и поборником "здорового индивидуализма". Бедный Андреев! Я не знаком с ним лично, но, насколько слышал, он человек впечатлительный и скромный. Когда "знаток" философии Ницше провозглашает, что его ненапечатанная вещь "гениальна и вечна", у Андреева, наверное, мороз проходит по коже, и ласки обезьяны становятся для него нестерпимыми.
Он хочет жить, работать, учиться, а его ласкают, ласкают, ставят на одну доску с Ницше и не дают вздохнуть.
Валерий Брюсов, человек, обладающий вкусом, любящий и знающий русский язык, как-то сказал:
"У Андреева есть свой стиль. Его узнаешь с первых строк без подписи. Это -- первое испытание, которому должно подвергать писателя, -- и Андреев выходит из него торжествующим" ("Весы", 1908, 1).
Брюсов -- критик лукавый, и я не знаю, не ирония ли его слова? Мережковский, тоже знаток стиля и языка, с "документами" в руках доказывает как раз обратное. Вот образцы "стиля" Андреева, даваемые Мережковским ("Русская Мысль", 1908, 1).
"Над всею жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятьем, он с юности нес тяжелое бремя печалей, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны. Казалось, воздух губительный и тлетворный окружал его, как невидимое прозрачное облако".
Перевертываю страницы и нахожу: "сад вечно таинственный и манящий", "острая тоска", "жгучее воспоминание", "молчаливая, творческая дума", "огромное, бездонное молчание", "стихийная необъятная дума", "молчаливо-загадочные поля", "неведомая тоска", "необъятная тишина", "чистая творческая дума", "мучительные воспоминания", "неизведанный счастливый простор", "роковая неизбежность", "безвыходное одиночество", "необъятный всевластный мрак", "холодное отчаяние", "музыка, играющая так обаятельно, так задумчиво и нежно", "музыка, обдающая волною горячих звуков", "дикое упоение злобою", "безмерная печаль нежной женской души", "огненная влага в кубке страданий".