Ну, с меня довольно. И где бы я ни открыл книгу, мелькают все те же цветы красноречия, подобные цветам провинциальных обоев. Не живые сочетания, а мертвая пыль слов, книжный сор. Слова, налитые не огнем и кровью, а типографскими чернилами. Я знаю, что значит: "огурец соленый", "стол круглый"; но что значит: "мучительные воспоминания", "жгучая тоска" -- я не то что не знаю, а знать не хочу, как не хочу знать, что опротивевшие обойные цветочки имеют притязание на сходство с полевыми васильками и маками: мало ли чего хотел обойный фабрикант, да моя-то душа этого не хочет.
Я, признаться, верю больше Мережковскому, чем Брюсову, и не нахожу, чтобы Андреев вышел торжествующим из испытания.
IV.
В новых альманахах помещены две вещи Андреева: Тьма и Проклятие зверя. В первой повести главное действующее лицо -- террорист. Если бы я был террористом, я бы обиделся на Андреева. Достаточно перелистать книжки журнала "Былое", прочесть там любой подлинный "документ", чтобы понять, что до такого лакейства ни один террорист дойти не мог. Даже г. Неведомский не решился признать Тьму вещью "гениальной и вечной", и робко замечает, что здесь "безусловно проявилась именно какая-то растерянность".
Интересно было бы выслушать мнение г. Неведомского о "Проклятии зверя".
Это -- целая поэма в прозе. Одна из тех поэм, которыми переполнены редакционные ящики с рукописями, и которые, полежав в них месяц, редакциями уничтожаются. Если бы "Проклятие зверя" было подписано каким-нибудь Иваном, а не Леонидом Андреевым, я убежден, что его никогда бы не напечатали.
Действующие лица -- Я и Возлюбленная моя.
Я стремится в город, в толпу, к людям. Он жаждет потерять свою личность, сделаться как все, скрыться в людской суете от Вечности и Тайны.
Его влекут огненные рекламы, горящие над громадою домов, на черном небе. Огненные слова. Золотые, зеленые и красные...
-- "Шоколад и какао"... Ты про эти слова говоришь? -- (спрашивает его Возлюбленная).