И новый его роман, для написания и напечатания которого он поставил все на карту, - не просто роман, а новый рецепт спасения России и ее хлеборобов.
Нигде, кроме России, появление подобной книги не мыслимо. Только в стране первобытного варварства, покрытого тонким, легко исчезающим налетом культуры, возможно такое сочетание последней дикости с последним словом модернизма.
Как начинающий писатель, Карпов, конечно, подражает. И кому же? Андрею Белому!
Андрей Белый, прежде всего, человек утонченной культуры. Большой художник, знающий цену формы, красоту меры и числа. Если он разрывает форму, кидается в безмерность и, пренебрегая "числом", ищет четвертого измерения, то делает он это не случайно, а в силу заложенной в нем трагической антиномии. В сознании своем он не обманывает себя. Видит ясно. Но мятежная душа его ищет выхода из заколдованного круга. Не хочет смотреть на мир, как на "волю и представление". Мистически настроенный, он ищет синтеза, не боясь срывов и провалов. Белый не мнит себя представителем среды, класса. Он, прежде всего, человек, личность. И в свои срывы он никого не вовлекает. Рискует один, сам за себя.
Пимен Карпов - дикарь с полупроснувшимся сознанием. Обостренное чувство личности выталкивает его из среды. Но инстинктивно он за среду свою цепляется, и все свои личные, сумбурные, даже болезненные, переживания - относит на счет "хлеборобов", навязывает без того темному и несчастному крестьянству русскому какие-то небывалые мысли и чувства, подобранные в туманной, промозглой атмосфере петербургского декадентства.
Поэтому книга его - сплошная клевета на русский народ, на русского хлебороба, на его религиозные искания.
Пимен Карпов пророчествует о светлом граде будущего. Но этот град, украшенный бутафорскими лилиями, розами и ландышами, не внушает никакого доверия. Он какой-то случайный, притянутый за волосы. Гораздо реальнее безотчетная, слепая ненависть автора неизвестно к кому и к чему, его болезненная, почти психопатическая фантазия в описании ужасов жизни.
В его романе льются прямо реки крови. И притом "ритуальные", в полном смысле слова. Оказывается, что не только черносотенные генералы и монахи, но буквально все хлеборобы кровожадные хлысты, жаждущие крови во имя религиозной идеи.
Сначала эта кровь вас тревожит. Но потом вы становитесь равнодушны. Так же как городской санитар на скотобойне, вы начинаете этой крови не замечать и с трудом отличать одну тушу от другой. И когда в самом конце скотобойни появляется светлый гроб с лилиями, вы швыряете книжку в угол.
Поразительно еще вот что. Карпов отлично знает свою крестьянскую среду. Человек, несомненно, обладающий литературными способностями, он мог бы эту среду сделать живой, видимой для нашего душевного и плотяного глаза. Но, зараженный петербургским декадентством, он брезгует простой здоровой эстетикой. Хочет быть, прежде всего, "символистом". В результате получается болезненная галиматья. Неизвестно где, что и как. Все какие-то "крутосклоны", "хвои", синие бездны, ночные шелесты и златокрылые ладьи, сладострастные вакханки с упругими грудями. И вся эта "поэзия" густо обмазана "народным стилем". К концу книги надо было приложить словарь. Иначе кто поймет такие слова, как: реготь, донявшись, гуширь, запсиневший, прогундосил, суглобый, закуравленный и т. д.