Искусство, однако, не есть что-нибудь абсолютное. Это вещь очень относительная. Только в связи с абсолютом, с мечтой о подлинной культуре, только как часть целого получает оно свое значение.
С пристрастием судебного следователя меня припирают к стене: "Докажите, что искусство Дункан не настоящее искусство, а плохое, фальшивое искусство!" Пока я этого не докажу, мне грозят авторитетом "вдумчивого и серьезного художника Карьера".
Но я, признаться, от этого допроса не смутился, и авторитет Карьера, этого милого и хорошего художника, которого я нежно люблю, меня как-то не пугает.
Само по себе искусство Дункан, как и всякое искусство, и настоящее и ненастоящее. Все зависит от отношения к нему. Оно может превратиться в "малое дело", но может стать и культурной работой.
Пока искусство сознается, как одна из многочисленных граней многогранной культуры, пока в нем ищут начала динамического, а не статического, - увлечение им свято. Но когда из него делают идолище, разрывают связь между ним и культурой, оно становится покровом мещанского благополучия и, в конце концов, оторванное от жизни, от матери земли, само хиреет и гибнет. Наше общество сотворило теперь из искусства кумир, а из эстетизма религию.
"Ах! революция!", и все кинулись на митинги. Революция "не удалась", тогда "ах! проблема пола", и все бросились в эротизм. Но и пол надоел, тогда "ах! искусство, Дузе, Дункан, таланты!" В этой погоне за зрелищами, за опьяняющим искусством я вовсе не вижу торжества искусства и, нападая на такое увлечение, я не разрушаю искусства, а скорее защищаю его, пусть неудачно, но все-таки защищаю. Я знаю, что истинно люблю искусство и никогда его не предам. Предаю его не я, а те, кто творят себе из него кумир. Я верю в искусство творческое, движущееся, а потому и двигающее, искусство, связанное с культурой, с "мечтой".
Старик Суворин тоже меня укорил. "Некоторые публицисты - пишет он - ("Новое Время" 11463) изрекают нечто вроде проклятия русскому обществу за то, что революционное движение замирает и общество бросается на развлечения", и он спешит заступиться за талант: "Боже мой, как я его всегда любил и люблю!" Затем идут перечисления тех талантов, которые он любит: Давыдов, Вяльцева, Кшесинская, Ауэр, Вержбилович... Я не спорю, это все, может быть, и таланты, и Суворин действительно их любит. Но любить сегодня Вяльцеву и Вержбиловича, это значит забыть о завтра, это значит проповедовать статику, это значит отрицать в искусстве культурное творчество, т.е., другими словами, это предательство искусства. И как я ни стараюсь быть беспристрастным, я все-таки не представляю себе, каким боком таланты Вяльцевой и Вержбиловича (хотя я и никак не могу доказать, что это не настоящее, а фальшивое искусство) соприкасаются с той "мечтой" русской интеллигенции, которая живет quand meme в ее сердце и которая может быть для нее реальнее всякой реальности. На мой взгляд, все эти почтенные артисты - музей эпохи Александра III. Музеев разрушать не надо, но жить в них не хочется: тесно и душно.
"Мечта" русской интеллигенции - великая мечта. Это мечта о новой культуре. Для этой культуры должно работать и русское искусство. Только в связи с нею оно ценно. Само же по себе оно существовать не может. Оно неминуемо выродится в "малое дело". А мы хотим не малого дела, а настоящей культурной работы.
Впервые опубликовано: Столичная почта. 1908. 2 1 февраля (5 марта). No 243. С .3.