Заговорив о Вечной Розе, святых страницах, огненных языках и пламенных лепестках, Эллис остановиться уже не может. На него сокатило, как на хлыста, он вошел в "круг" и завертелся...
Дальше уже начинаются выкликанья. "Строфы Брюсова звучат, как катехизис новой веры, скажем точнее (эта точность великолепна! -- Д.Ф. ), нового культа! Поэзия священна. Ее новое слово, ее новые идеи и образы так же священны, жертвенны и незабвенны, как новые откровения религии".
Ну, вот. Договорился и до нового культа, и до жертвенного откровения, до всей этой опротивевшей, захватанной репортерами мистико-анархической бутафории, которая развозится теперь по провинции.
Но дальше еще хуже. Ведь нет пределов для безмерного служителя Барыбы. Дальше мы узнаем, что Брюсов "заклинатель стихийных порывов", что в "творческом титаническом облике Брюсова нас поражает гениальная способность поэта одновременно владеть даром детализированного воплощения, граничащего со стилизацией, а главное, чудесная способность владеть рычагом вечности ", благодаря чему Брюсов "поднимает нас до холодных высот божественной Ашеры", Астарты то ж.
Брюсов окончательно зарезан этим мифотворцем, превращающим нашего поэта в Барыбу.
Однако ненасытному дикарю-мифотворцу этого мало. Уже бездыханного Брюсова он продолжает тыкать тупым ножом. "Брюсов, -- кончает он свою статью, -- является тройственным слиянием Демона мысли, Гения страсти и Ангела печали".
Сказал и умолк, вероятно, впав в беспамятство. Мне могут заметить, что это все не важно, что нельзя говорить о таких пустяках: какое дело читателям до какого-то там г-на Эллиса, подвизающегося на страницах "Весов". О, конечно, дело не в Эллисе. Что имя? Звук пустой. Мало ли у нас таких критиков, и мало ли они чепухи городят.
Но в данном случае дело осложняется. Эллис -- одна из жертво-чек того заразного поветрия, которое охватило наше общество, поветрия искусства -- как религии. Интересен он не сам по себе, а как один из тысячи пострадавших от этого поветрия, и, главное, знаменателен тот факт, что эта жертвочка стала ближайшим сподвижником Брюсова, имя которого -- "целая программа".
В волошинских "ликах творчества" Брюсов не повинен. Не он редактор той газеты, которая дает им приют. Но "Весы" ведь это он сам. Он творец того журнала, который стоит на "страже культуры", который -- как говорится в редакционной программе на 1908 год -- хочет оградить искусство от тех лиц, которые к искусству непричастны. В критическом отделе журнал этот особенно суров и не щадит авторских самолюбий. Так как же такой журнал допускает у себя подобные статьи! Ведь это хуже Пильского! Неужели же мания величия нашего поэта дошла до того, что он не видит вопиющего уродства подобных похвал. Неужели у него волосы не становятся дыбом от одного сознания, что он рычаг вечности, что его творчество детализированная стилизация, что он сливает в себе Демона, Гения и Ангела! Неужели он действительно поверил, что он Барыба, что он новый миф, сотворенный нашими мифотворцами на эстраде концертного зала?
Мне приходилось как-то указывать на глубокий кризис, переживаемый нашей критикой. Мне приходилось восставать против критического импрессионизма, против случайных заметок о мимолетных впечатлениях. Писания г-на Эллиса подтверждают мои слова. Уж если "Весы", всегда кичившиеся своей культурностью, дошли до такого упадка, то значит импрессионистской, безвольной и безыдейной критике пришел карачун. И это очень отрадно.