Вот, напр., что он писал Флоренскому 3 февраля 1905 г., по поводу Московской духовной академии: "Академия -- не частный человек, а общественный институт. И что может быть дозволено частному человеку, то не может быть дозволено общественному учреждению. Или, может быть, наши "отцы" смотрят на академию, как на учреждение не общественное, а государственное? В самом деле. что такое как не измена Иисусу воздаяния "Божьего Кесарю"? Наши же "отцы" воздают и Божье Кесарю. И учат так людей. А что это действительно так, не трудно убедиться: фактов хоть отгребай". И далее о. Серапион приводит "факты". "Нет, я не согласен быть архиереем, -- пишет он дальше, -- и если бы предложили, то отказался бы: совесть моя запрещает мне быть полицейским на месте пастыря Христовых овец".
Особенно огорчает благочестивого инока о. Иоанн Кронштадтский. В сборнике напечатаны два письма Серапиона к о. Иоанну, в которых он властно обличает средневековые идеалы этого популярного батюшки. "Вы говорите, -- писал он 5 декабря 1904 г., -- что печать долго домогалась полной свободы и наконец достучалась, что прежде она была нередко беспутна, а теперь больше. Позвольте вас спросить, что, собственно, вы называете "беспутством печати"? Неужели этим именем вы называете стремление всех лучших людей России вспомнить святые заветы великой эпохи царствования императора Александра II, его освободительного периода? Не может же быть, чтобы вы могли считать крепостничество христианским идеалом".
И дальше: "С одной стороны, свобода слова, свобода общественного мнения... с другой -- рабское молчание общества, вместо жизни -- одни мертвые канцелярские проволочки и подпольные протесты, злые, так как они сдавлены. На какой стороне Христос? Ясно как Божий день: на первой, так как где дух Христов, там и свобода".
Надо прочесть всю интересную статью Флоренского, чтобы оценить по достоинству замечательную личность этого выдающегося православного монаха. Естественно, что он должен был кончить свою жизнь "на покое", не у дел.
Вероятно, книга "Вопросы религии" не встретит сочувствия в официальной церкви. Слишком ярко христианское настроение авторов, не вмещающееся в рамки православия. А вместе с тем группа людей, издавшая сборник, обольщает себя иллюзиями, что голос ее будет услышан, и если церковь его не услышит, то исключительно "по злонравию". Думается, что это величайшее заблуждение. Православие имеет свою историю и свою метафизику, присущие только ему одному как специальной форме исторического христианства. Требовать реформы православия, не считаясь с его историей и метафизикой, нелогично. И если бы наша церковь, послушав Булгакова, Эрна, Свенцицкого и др., произвела бы все требуемые ими реформы, из которых первая -- разрыв ее связи с абсолютизмом, то она перестала бы быть православной, так же как католическая церковь стала бы лютеранской, если бы последовала за Лютером. Поэтому реформа православия невозможна. Сознают ли это сотрудники сборника? Они предъявляют с точки зрения церковной чисто революционные требования, и думают, что церковь может на них пойти, не отказавшись от себя. Пора же наконец признать, что историческое христианство своей общественности не имеет, и если оно выходит из монастыря в мир, то оно фатально благословляет цезаря, все равно, в форме ли цезаризма или папства.
Этого не видят или не хотят видеть Булгаков и его товарищи. То, что они говорят, могут говорить лишь люди, вышедшие из данной исторической церкви. Оставаясь же внутри ее, они сами себя обессиливают и приходят к абсурду. Поэтому, как ни благородны пожелания участников сборника, как ни искренен их гнев, все их начинание, мне кажется, останется бесплодным до тех пор, пока они не выяснят точно и ясно своего отношения к православию. О. Серапион ушел из мира, и нельзя не видеть, что православен он был только как инок, как аскет. Общественность же его была не церковная и уже, конечно, не православная. То же, в сущности, замечается и у издателей сборника. Они страдают от компромиссов и по долгу религиозной совести призывают к неуклонному проведению в жизнь заветов Христа. Этот призыв, особенно у Эрна и Свенцицкого, звучит порою так строго и с такой властностью, что напоминает давно знакомый голос... отца Матвея ржевского, того самого, который заставил Гоголя сжечь вторую часть "Мертвых душ"! Идеал личной святости у них тот же, что и в православии, т.е. аскетизм, но вместе с тем они пытаются создать и теократический идеал, т.е. религиозную общественность, и здесь коренным образом они расходятся с церковью. Булгаков хочет примирить православие и культуру, так сказать, втиснуть культуру в православную церковь. Но в какой мере это осуществимо? Знаменитый "Силлабус" Пия IX, того папы, которого Ренан иронически называет "гениальным", очень верно и точно выражает отношение исторического христианства к гуманизму. В этом "Силлабусе" все предано проклятию, а социализм, наравне с "библейскими обществами" и "либеральным католицизмом" -- названы "чумой" (sic!). Многих обольстила энциклика Льва XIII по рабочему вопросу (Rerum novarum), и началась пропаганда так называемого католического социализма. Но это все иллюзии. Если церкви приспособляются к "духу времени", то исключительно с целью воспользоваться новым оружием для вящего торжества своих реакционных идеалов.
Сам Свенцицкий восстает против "фельетонного", как он говорит, христианства, против либеральничания нашего духовенства. Он считает это "полуистиной". Его требования гораздо радикальнее. Но если так, то как же он может возлагать свои надежды на реформу православия, требовать, чтобы оно благословило освободительное движение? Здесь какое-то зияющее противоречие. Отдельные личности из православной церкви, например тот же Серапион, могут это сделать, но церковь как целое -- на это совершенно неспособна. Несмотря ни на что, "Силлабус" есть общественное profession de foi [Исповедание веры (фр.).] и католичества, и православия. Известное послание синода после девятого января или недавнее пастырское послание митрополита Антония -- русская-иллюстрация к католическому "Силлабусу".
Как этого не сознают Булгаков и его сотоварищи -- уму непостижимо.
Или они пророки "вселенского" христианства, и тогда они не имеют права ставить знак равенства между христианством и историческими формами его воплощения (католичество и православие), или они чада православной церкви, тогда вся их проповедь -- иллюзия, а их надежды на церковный собор совершенно фантастичны.
Когда августинский монах Лютер начал свою борьбу с злоупотреблениями католической церкви, он был приблизительно так же настроен, как и Булгаков с сотоварищами. Известно, чем кончилась эта борьба. Католичество созвало Тридентский собор, на котором были упорядочены некоторые уже слишком соблазнительные приемы церкви, а Лютер, преданный анафеме, пошел своей дорогой.