О, мой солнечный, мой сиплый,
На рассвете первый крик!
С другой стороны, книга полна порывов в будущее. Нет усталости, нет отчаяния. Юношеская, почти ребяческая вера в силу жизни:
Мы ведь можем, можем, можем!
Здесь прошлое как-то переплетается с будущим, и нет настоящего. Но у кого оно теперь есть? Мы все или вспоминаем, или мечтаем...
II.
В Петербурге недавно основалось общество ревнителей художественного слова. Собираются поэты и рассуждают о технике стихосложения. Общество носит кличку "поэтической академии".
Думается, что если бы "академия" занялась разбором стихов Городецкого, она нашла бы в них кучу недостатков.
Но не знаю, надо ли эти недостатки ставить Городецкому в минус. Нет ничего хуже преждевременного совершенства. Форма -- великая вещь, но совершенство ее должно быть результатом долгих трудов, венцом поэтической деятельности. Соединить Аполлона и Диониса нелегко, -- и беда, когда совершенством техники прикрывается скудость творческих сил.
Городецкому трудно найти подходящую форму. Его стихийное ощущение жизни разрывает форму, не умеет себя ограничить, уместиться в золотой, но все-таки клетке поэтической академии. Небрежности его невыносимы. Нельзя рифмовать: великой и тихой, земля и петля, но недостатки формы талантливого поэта легче простить, нежели совершенства человека мертвенного. Все лучше, нежели "собачья старость".