Без мистики теперь скучно. Так же, как и без "чистого" искусства.
Читатель устал, разочаровался. У него легкая неврастения после злоупотребления революционными пряностями, после излишнего поклонения, так называемым "идеям". Спрос на художественную литературу, особенно с мистическим душком, стал громадный. Издатели спешат удовлетворить этому спросу, и нет книжной лавки, в которой не было бы требуемого товара.
"Нельзя ли чего-нибудь поновее, мистического или эротического!" -- спрашивает читатель, и приказчик ему отпускает какой-нибудь "Альманах" за рубль серебром.
Чистое искусство ни к чему не обязывает, и с рублевым альманахом в руках современный читатель, лежа днем на кровати, наслаждается созерцанием психологических глубин и плюет в потолок. Ему все нипочем, все ему позволено, все ему надоело. Революция не удалась, так займемся собою. Занятие интересное, потому что широк человек, полон мистических переживаний. Ведь и Свидригайлов был мистик. "Знаете ли, что я мистик?" -- признавался он Раскольникову
И вот такая "свидригайловская" мистика заполнила нашу литературу и критику. Стала необходимой приправой современного стола.
Еще так недавно мы только и слышали, что слова: "массовка", "дискуссия", "платформа!" Теперь пошло другое, все больше насчет вечности и красоты, тайн оргиазмов.
Перед нами новая книга о театре [Театр. Книга о новом театре. Сборник статей Луначарского, Аничкова, Горнфельда, Александра Бенуа, Мейерхольда, Сологуба, Чулкова, Рафаловича, Брюсова и Андрея Белого. Изд. "Шиповник". Спб., 1908 г.]. Боже, сколько в ней мистических словечек и украшений. Можно подумать, что мы переживаем период создания новой религии. И Луначарский, и Бенуа, и Сологуб, и Чулков, кажется, даже и Горнфельд, только и говорят о мистерии, откровении, жертвоприношении и т.д. Когда читаешь статью Брюсова, в которой этих словечек нет, или статью Белого, в которой дешевая мистика наших мифотворцев подвергается разгрому -- просто отдыхаешь.
Всего замечательнее, что эти новые мистики объединены, в сущности говоря, только общим жаргоном. Как-никак, а весь новый сборник посвящен философии театра. Пусть это философия дилетантская. Авторы и не претендуют быть профессиональными метафизиками: "Я философствую как поэт", говорит Сологуб, ссылаясь на Достоевского. Но тем не менее это -- некая теория театра. Теория, основанная не только на анализе того, что есть, но и заключающая к будущему, к тому, что, вопреки существующему, должно быть. Авторы призывают нас к созданию театра будущего. Но этот призыв вряд ли будет услышан, потому что, сколько в сборнике статей, столько в нем и различных устремлений воли. Общей руководящей мысли нет никакой. Это полный хаос, мечтания неизвестно о чем. Кажется, что собеседники, поговорив о театре, мирно разойдутся, не услышав друг друга. Они не сговорились даже о том, чего хотят, реформы или революции театра. Одни мечтают о скромной реформе, напр., Александр Бенуа и Брюсов. Другие хотят полной революции (Андрей Белый). Третьи ни того, ни сего, а так себе, чего-нибудь (Аничков, Горнфельд). Но когда призывают людей к действию, хотят направить коллективную волю в известное русло, то обыкновенно сговариваются хоть на чем-нибудь, а то выходит полная неразбериха. Остроумный издатель, очевидно, решил, что единство плана могло бы повредить книге. Теперь этого не любят. Единство идеи нарушило бы "свободу" читателя. Общий мистико-оргиастический жаргон -- совершенно достаточное единство. На него главным образом и понадеялся издатель, посвятивший книгу К.С. Станиславскому [Халатность редакции не только внутренняя, но и внешняя. Так, в статье г. Мейерхольда, поклонника Шопенгауэра, встречаются выражения: "Это не значит, однако, что я забываю о будирующем (!!) влиянии других" (стр. 152). Это же слово встречается и на стр. 151. Очевидно, недостаточно любить Шопенгауэра, чтобы быть грамотным. Г. Мейерхольд напоминает мне героиню "Трех сестер", которая говорила, что у нее лента не зеленая, а матовая.]. Бедный г. Станиславский, какую пользу он, практический работник в области театра, вынесет из этой окрошки, густо политой мистической сметаной.
Открывает сборник г. Луначарский. Как известно, он социал-демократ и эмпирио-критицист. Налет ницшеанства и религиозного эстетизма Гольцапфеля (есть и такой, ничтожный, но модный ученик Авенариуса) делает г. Луначарского "современным" и "оригинальным".
Как представитель реалистического мировоззрения, г. Луначарский враг идеализма. "На место потребностей организма, столь прозаически выросших из химических свойств протоплазмы первоживого комочка, и столь трагично поставивших огромный вопросительный знак: быть ли Богу в мире? Быть ли жизни царицею? Быть ли организмом вселенной?" идеализм подсунул "якобы уже существующие идеи, нечто в роде идеальных потребностей фантастического сверхчеловека, сверх-духа -- бога".