В Греции та или иная форма перстосложения вводилась постепенно, силою обычая. По этому поводу не было никаких соборных постановлений или принудительных предписаний. Сами греки никогда не смотрели на этот обычай, как на что-то раз навсегда установленное, неизменяемое.
Совсем иная психология у русских. Они как-то не понимают динамики религии и культуры. Они приняли из Греции все церковные чины и обряды в готовом виде, как нечто, происходящее от самого Христа, установленное апостолами, а потому по существу своему неизменное. Христос, по мнению староверов, крестился двумя перстами, а, следовательно, троеперстие есть измена Христу.
В конце c XVII в. мы погрязли в споры никониан с старообрядцами, -- споры, исторически поставленные совершенно неправильно вследствие чудовищного невежества спорящих. Припомним, что споры эти происходили через четыреста лет после Фомы Аквинского и Данте, через сто лет после Лютера. "Гамлет". "Дон-Кихот" были написаны на пятьдесят лет раньше. Декарт и Спиноза были уже давно погребены.
Петр хотел наверстать потерянное, догнать Декарта и Спинозу.
Реформу Петра народный организм воспринял с величайшим трудом, но, раз восприняв, немедленно превратил это западное позаимствование в своего собственного, русского окаменелого жучка, в новое двоеперстие. Таково уж свойство русского консерватизма наизнанку. Он отрицает рост и движение культуры, воспринимает ее только насильственно и спешит полить ее мертвой водой.
Власть императорская, искавшая свои идейные обоснования на Западе, сначала у Пуффендорфа, Гроция и Гоббса ("Правда воли монаршей" Феофана Прокоповича), а затем у Монтескье ("Наказ" Екатерины II), водворившись в России, превратилась в нечто истинно русское", абсолютно истинное, неизменяемое, так же как в свое время двоеперстие.
Наши крайние правые отлично изучили психологию русского консерватизма. В сущности, вся их политика сводится к отстаиванию петербургского двоеперстия. Они -- своего рода новые "раскольники", которые теми же доводами защищают "истинно русские" начала Пуффендорфа и Монтескье, как некогда протопоп Аввакум защищал двоеперстие. Так нынешние староверы защищают древнее письмо Голубицкой Божией Матери, -- иконы, целиком заимствованной у католиков-итальянцев, и в то же время берут под сомнение Симона Ушакова, который ехидно спрашивал сербского диакона Иоанна: "Почему ты думаешь, что одним русским иконам следует поклоняться? А от прочих земель икон не принимать? Напротив, и у иностранцев немало хороших икон. Ты один осуждаешь нас за то, что мы принимаем иконы от иноземцев, а между тем сам принимаешь иноземные хитроделия. Во всех наших русских церквах вся церковная утварь, фелони и омофоры, пелены и покровы и всякая хитроткань и златоплетенья, и драгоценные камни и жемчуг -- все это ты принимаешь от иностранцев, вносишь в церковь, украшаешь тем престол, иконы и не называешь это скверною".
Здесь коренное противоречие русской культуры. "Иноземныя хитроделия" всегда проникали к нам, и, в сущности, мы их любим и ценим. Но источник этого хитроделия мы ненавидим. На все иноземные хитроделия нам нужно наложить грубый, русский штемпель. Получается величайшая ложь. Берем на Западе аэроплан, но делаем вид. что он истинно русский, забывая, что аэропланы выросли не случайно; что сказавши "а", необходимо сказать "б"; забываем, что такое "иноземное хитроделие", как дредноуты, столь красиво плавающие в мирное время по Маркизовой луже, во время войны, т.е. именно тогда, когда они нужны, не случайно идут ко дну, унося с собой тысячи жертв. Нельзя пользоваться "хитроделиями" на периферии, оставляя в самом центре бытия нашего староверческий культ иконы древнего письма. Надо не заимствовать "плоды" цивилизации, а так обрабатывать русскую почву, чтобы она сама приносила цивилизованные плоды.
Но в истории логики не ищи, особенно в такой стране, как Россия, которая пассивно, чисто географически соединяет в себе Восток и Запад, которая живет сразу во все исторические эпохи. Десятки передовых людей льнут к веку XXI, тысячи скромных реформаторов хотели бы жить в веке XX, весь административный аппарат целиком пребывает в XVIII в., по-прежнему применяя принципы просвещенного абсолютизма. Церковь живет в XVII в., староверы -- в начале XVI, а многомиллионные народные массы -- во времена Владимира Святого. Если бы воскрес св. Стефан Пермский, он мог бы с прежним успехом заняться просвещением зырян, вогулов и вотяков, которых хоть пруд пруди в любой деревне, стоит лишь на двадцать верст отъехать от столиц или университетских городов.
"Прокудливая береза", которую некогда срубил св. Стефан, снова выросла от старого корня, покрыв своей тенью половину России.