В этом приеме чувствуется резкое нарушение справедливости и неправильная оценка исторического факта.
С Петра Великого в развитии русской церковной архитектуры и живописи произошел насильственный перелом. Русское "просвещенное" общество настроило новые церкви, которые были и будут чужды исконным чувствам и верованиям русского человека. Великолепные церкви Растрелли, полные жеманства и грации эпохи Людовика XV, несмотря на всю свою очаровательность, прямо нелепы, как русские православные церкви, и в этом смысле даже безобразны, как все предметы, абсолютно не соответствующие той цели, ради которой они сделаны. Этого не отрицает и г. Бенуа. По его словам, живопись в растреллиевских церквах (в Зимнем дворце и Никольском соборе) "мало представляет утешительного" "Разумеется, все эти святые, чуть ли не пудреные, расфранченные, кокетливые ангелы очень подходят к общему впечатлению от всего здания, к игривым изгибам золоченых иконостасов, ко всему трескучему и фееричному блеску вокруг... однако все же нужно сознаться, что религиозному настроению эта феерия не отвечает даже самым отдаленным образом, совершенно, впрочем, так же, как не отвечают ему и те украшенные ею (живописью) бальные залы (т.е. церкви), которые построены волшебником Растрелли " (стр. 9).
Так же неудачны и "римские термы" Исаакиевского собора и кисло-сладкая казенщина немца Тона, эти продукты официозной народности Николаевского времени.
В 60-х годах русское общество начало поклоняться исключительно тенденциозно-реалистическому искусству, а церковная живопись продолжала питаться крохами со стола академии, не создав в эту эпоху царства В.П. Верещагиных и Марковых ничего замечательного, даже в отрицательном смысле.
И вот в такую эпоху безвременья является Васнецов и создает живопись Владимирского собора, которая, что там ни говори Стасов и Бенуа, является крупным событием в истории русского искусства, замечательнейшей попыткой снова подойти к народу и поискать у него, в его церковных традициях сил и средств для возрождения церковной живописи. Иванов, который, по словам г. Бенуа, как "истинный мудрец" так много и так сердечно "думал о народе", начал с того, что отвернулся от него и грубо сказал ему в лицо, что его, Иванова, религия для народа недоступна, что он работает не для церкви, связанной с отжившими традициями, а для "особого здания". Такого презрения к народу Васнецов не выказывал, он прямо пошел к нему "на работу". А уж, конечно, Васнецов, этот, по выражению г. Бенуа, "умный, чрезвычайно умный человек", предвидел все трудности задуманного предприятия. С одной стороны, "традиции", которым нелегко подчиниться, а главное понять, человеку современной культуры. С другой стороны -- всесильная и всюду вмешивающаяся академия с ее болонским Олимпом и, наконец, с третьей, тенденциозное, публицистическое творчество старых товарищей-передвижников, которые, конечно, в душе не могли одобрить "перемены фронта" нового иконописца.
Г-н Бенуа не жалеет красок, чтобы изобразить все подвиги труда и лишений несчастного Иванова. Неужели же г. Бенуа думает, что творческая деятельность Васнецова была увита только лаврами и розами? Я не знаю лично Васнецова, наконец, не наступило время, чтобы печатать его биографию, его переписку и т.п., но я убежден, что будущий его биограф будет в состоянии привести немало примеров того, с каким трудом давались художнику его создания. Ему, вероятно, немало пришлось испортить себе крови в борьбе с самомнительным руководителем постройки, немало страдать от совместной работы с польскими Макартами и от тяжелого гнета суровых традиций. "Главная моя забота при исполнении орнаментов. -- говаривал Васнецов Стасову. -- была та, чтобы они были церковны. Многое уже нарисованное я бросал, если оно мне казалось не церковным (см. статью Стасова, гл. IX). И я верю, что ему много надо было потратить труда, сил и времени, чтобы соблюсти все требования церкви так, как он эти требования понимал. В конце концов, ведь и наши "болонцы" -- Брюллов, Бруни К╨ -- соблюдали эти пресловутые традиции. И у них образа расположены в иконостасе так, как это требуется, и у них все святые нарисованы в тех именно местах, где им быть положено. Но это было чисто формальное отношение к делу. Он соблюдали традиции как личные желания заказчика, как инструкцию, данную начальством. Васнецов же отнесся к своему делу совершенно иначе. Для него православие есть центральный нерв русской жизни, русской истории. "В православной церкви мы родились, православными дай Бог и помереть", -- говорит он (см. статью Стасова, гл. IX). Васнецов верит и глубоко убежден, что нигде так ярко, как в этом наследии старого времени, не выражается отношение русского народа к "тайне". Он понял, что работать в "особом здании" гораздо легче и, может быть, даже приятнее для самолюбия художника, но ему казалось, что гораздо больше любви к своему народу, к своей истории, к своей религии, выкажет тот, кто, не смущаясь всеми трудностями, постарается угадать символический язык церковной мудрости и выяснить его смысл для следующих новых поколений. "Народные религиозные верования, с их простодушными легендами, обрядами и таинствами, -- говорит Мережковский (Достоевский и Толстой, ч. III, гл. IV), -- не только мертвый сосуд, но и живое, пусть во многих частях своих обезображенное, покрытое тысячелетнею грязью и рубищами, омертвевшее, но зато в других частях, может быть, все еще живое тело живой души: пока есть в нем искра жизни -- хоронить его нельзя". Васнецов чувствует эту искру жизни в верованиях своего народа, и весь свой талант положил на то, чтобы не дать ей померкнуть. Владимирский собор останется навсегда памятником служения русского художника конца XIX в. -- родной своей церкви [Насколько точно соблюл Васнецов церковные традиции, судить не берусь, но утверждаю, что в противоположность Иванову соблюдение их было главной его задачей.]. Можно доказывать, что Васнецов не достиг своей цели, что его работы ведут не к возрождению, а к реставрации, но это уж вина не Васнецова, а православия, не Васнецова-художника, а Васнецова-православного.
Я знаю, что "художники", представители "искусства для искусства", могут мне возразить, что это не художественная оценка творчества Васнецова, что это тенденциозное пристрастие националиста и т.д., и т.д. Но с эстетической точки зрения говорить о творчестве Васнецова я совсем и не намеревался. И если бы г. Бенуа не сходил с избранной им и близкой его сердцу эстетической точки зрения, я, пожалуй, ему и не возражал бы. Но раз он ввел в свое исследование начала национальные, стал одобрительно хвалить Васнецова за то, что он "тонко" и "ловко" сумел соблюсти церковные традиции и порицать за то, что его церковная живопись "насквозь фальшива, взвинчена и поверхностна", и поставил ему в пример Иванова, который хотя и ничего не успел сделать, но "если бы да кабы", то выразил бы русские религиозно-национальные идеалы -- то этим самым он отрезал себе отступление за ширму субъективного эстетического вкуса и дал мне право с ним спорить.
Интереснее всего то, что, несмотря на столь суровую расправу с Васнецовым, совершенную во имя настоящей, подлинной, национальной иконописи, г. Бенуа откровенно сознается, что он вообще сомневается -- возможно ли, "чтобы истинно религиозная русская живопись зародилась на стенах наших церквей". Ответ на этот вопрос, говорит г. Бенуа, "скорее представляется отрицательным, потому что, по сложившемуся обычаю, внутреннее украшение храмов обыкновенно зависит от академически зачерствелых архитекторов и, что еще того хуже, -- от разных комиссий и комитетов. Покамест художник не будет единственным распорядителем церковной живописи, покамест его вдохновение будет стеснено не только церковными традициями (что, впрочем, и неустранимо), но и застылыми требованиями школы (курсив мой), до тех пор нечего и думать, чтобы даже колоссальное дарование породило что-либо действительно подобное великому -- потому что почти свободному -- слову Достоевского. Хорошо было Иванову в Риме мечтать о каком-то храме с картинными галереями, где на стенах в известном мистическом и философском сочетании красовались бы его картины Священного Писания, но разве могла бы эта затея, если бы он и прожил дольше, быть исполнена, и в том точно строе, как он этого желал? Наша церковь, раскрывая двери свои язычнику Брюллову, вторгнувшемуся в нее со своим болонским Олимпом, и допустившая к себе лживо-величественную живопись католика Бруни, отвернулась бы, пожалуй, от Иванова" (стр. 127). Но если истинно религиозная живопись невозможна на стенах наших церквей, то, значит, главная вина Васнецова состоит лишь в том, что он с наивностью юноши взялся за невыполнимую задачу? Тогда г. Бенуа незачем было метать своих стрел и винить Васнецова за то, что его религиозная живопись "не внесла ничего нового и истинно отрадного в нашу живопись". Ведь по самому существу дела эта живопись, как предназначенная для церкви, где художник не может работать "свободно", не могла, с точки зрения г. Бенуа, дать "что-нибудь отрадное".
Утверждать же, что "единственным распорядителем церковной живописи должен быть художник", и видеть в этой "свободе" его единственный залог процветания церковной живописи, единственное лекарство от ее худосочия -- значит, отрицать всякую возможность ее возрождения. Как может существующая тысячу лет русская церковь не предъявлять никаких требований к художнику-иконописцу, украшающему ее храмы? Как может любой художник, каким бы талантом он ни обладал, "распоряжаться" в таком полном традиций месте, как православный храм? Может быть, ни в чем так наглядно не сказывается различие православных церквей от католических, как именно в церковной живописи. " Икона, по воззрению католическому. -- пишет проф. Покровский в своих "Памятниках христианской иконографии" (изд. 2-е, стр. 261), -- должна была влиять, главным образом, на эстетическое чувство христианина, привлекать его изяществом своих форм и отсюда уже. через посредство чувства, вводить в дух религии. Не то на Востоке. Икона восточной церкви есть, прежде всего, идея в образе; иконописец -- богослов, а затем он уже и художник. Поэтому предоставить иконописцу полную свободу живописать иконы -- значило бы предоставить ему свободу богословствовать по своему разумению и выступать в роли церковного учителя; но, понятно, само собою, что такая роль не могла принадлежать всякому иконописцу, на какой бы ступени развития он ни стоял". (Курсив мой). Ведь нельзя же забывать, что живопись на стенах храма есть не просто живопись, а предмет религиозного поклонения для молящихся. Никому не возбраняется писать "на свободе" картины с религиозным сюжетом и выставлять их на любых выставках. Как показатели индивидуального понимания данным художником христианства, эти картины могут быть очень любопытны, но из этого не следует, что их можно вносить в церковь. Нельзя смешивать религиозной живописи с церковной живописью. Насколько свободен художник, компонуя для "передвижной выставки" какую-нибудь громадную картину, настолько он подчинен церковным традициям, этим живым выразителям собирательного понимания религии, работая в храме. К сожалению, у нас эти две области художественного творчества смешиваются постоянно, благодаря чему академия и влезла со своим "болонским Олимпом" в нашу церковь, находя, что ей, воспитательнице настоящих художественных традиций, следует исправлять грубость и угловатость русских иконописцев, искавших свои идеалы не в Болонье, а в Византии. По той же причине во Владимирском соборе были допущены бездарные и безобразные "картинки из античной жизни" господ Сведомских и Котарбинских.
Я очень жалею, что Иванову не удалось расписать "особого здания" своими колоссальными композициями. Хочу верить, что это было бы прекрасное истинно художественное произведение, что он при увеличении не засушил бы своих эскизов, как он засушил свою картину, что он избавился бы в них от того немощного колорита, который так досаден в его двух законченных картинах. Могу допустить даже, что это было бы поистине "свободное" творчество, но это были бы интересные композиции художника Иванова, свидетельствующие о его таланте, о его религиозности, а отнюдь не продукте русской иконописи. Это был бы своего рода парижский музей Гюстава Моро, столь же претенциозный и столь же обособленно замкнутый, недоступный народу, чуждый и непонятный ему.