И действительно, русского в творчества Иванова ничего нет. Под "русским" я подразумеваю не русские "сюжеты", а совершенно бессознательный, стихийный, элемент национальности, присущий, может быть, и помимо воли всякому великому художнику. О картине Иванова, этом "академическом детище", -- по выражению г. Бенуа, -- в данном случай говорить нечего. Сам Иванов признавался, что в этой картине он "домогался преимущественно подойти, сколько можно ближе, к лучшим образцам итальянской школы, подчинить им русскую переимчивость и составить свое" (Жизнь и переп., стр. 299), -- следовательно, искать в ней чего-нибудь русского было бы смешно и несправедливо. Но мне кажется, что и на всех эскизах, начиная с условных, чисто рафаэлевских (отнюдь не прерафаэлитских) одежд и эффективных театральных поз и кончая крайне сложной и запутанной концепцией целого, концепцией, навеянной умствованиями Штрауса -- на всех эскизах лежит, как я уже сказал выше, легкая католическая дымка, делающая их предметом чисто западного искусства.
Спешу оговориться, что я это все привожу вовсе не в упрек Иванову. Великие религиозные концепции ценны и сами по себе, вне условий национальности. Я хочу только объяснить, что выставлять Иванова каким-то гениальным воплотителем чисто русских, национальных идеалов -- каким-то самородком русской философской мысли XIX в.. как это делает г. Бенуа, -- неправильно и ни на чем не основано.
Понятно, что для Стасова художник, ожидающий от "литературной учености" разрешения всех бед, художник, в беседе с Чернышевским сознающийся, что "живопись забыла развиваться сообразно процессу общественных идей", является перлом ума и широты взглядов. Но меня удивляет ослепление и Бенуа. Я думаю, что причиной тому была подкупающая читателя история жизни художника. Без умиления невозможно читать биографии Иванова. Вот уж поистине не жизнь, а житие. Преклонение перед добровольным мученичеством этого человека и заставило, вероятно, г. Бенуа невольно преувеличить его значение и тем самым сделать крупное искажение исторической перспективы.
IV
Возвеличив дарование Иванова, признав его гениальным воплотителем национальных религиозных идеалов, г. Бенуа при оценке творчества Васнецова впал в другую крайность, и, настаивая с каким-то чрезмерным упорством на всем известных недостатках этого художника, не выяснил его значения в истории русского искусства вообще и, главным образом, в истории русской церковной живописи.
Типичными образцами того безвкусия и той отнюдь не православной фальши, которая царила в наших церквах за последние сто лет, могут служить Исаакиевский собор и храм Христа Спасителя в Москве. В первом -- полное царство болонизма самого дурного сорта, образа Нефа и Брюллова; во втором -- уже некоторая подделка под русский стиль -- словом, те уродливые продукты "официальной народности", всесильным пропагатором которой в искусстве был архитектор Тон [Даже в Своде законов Российской империи долгое время было рекомендовано законодателем строить церковные здания, сообразуясь с тоновскими альбомами проектов. (См. уст. стр. изд. 1857 г., ст. 318, примеч.). Впоследствии законодатель указал как наиболее достойный образец для построек этого рода -- на русские церкви XVII в. ]. Иванов возмущался творчеством этих фальшивых иноземцев, любимцев академии. "Ведь надобно же, наконец, выяснить, что трафаретные или академические иконостасы с картинками составляют гниль нашего времени", -- писал он брату (см. Жизнь и переп., стр. 297). Однако это возмущение осталось чисто платоническим, а потому и не могло иметь никакой действенности. Попытка Иванова участвовать в расписывании храма Христа Спасителя, окончилась неудачей [Кто виноват в этой неудаче -- Иванов ли с его чрезмерным, самолюбием или Тон, с легкостью чиновного генерала пренебрегавший самостоятельностью художника, я не знаю. Думаю, что оба виноваты. Бенуа становится, впрочем, всецело на сторону Иванова.], а затем он и совсем отказался от идеи работать для русской церкви, придумав для помещения своих будущих работ какое-то "особое здание", но, "конечно, не церковь".
В этом его коренное различие с Васнецовым. Здесь Васнецов стоит выше Иванова, и здесь его историческое значение. Иванов ругал "академические иконостасы с картинками", лелеял грандиозные планы, но на поле битвы в "простую" "русскую" церковь, однако, не пошел. Васнецов же, вероятно, сознававший не меньше Иванова, всю трудность задачи и всю непосильность ее для одного человека -- не убоялся и сделал свое дело. В то время как эскизы Иванова представляют собой громадный сырой материал, в котором кропотливый знаток-любитель (и среди них, конечно, Васнецов, столь высоко почитающий Иванова) найдет гениальные проблески даровитого художника, иконопись Васнецова есть факт, есть законченное целое, представленное на суд истории, на суд всего русского народа.
"Иванов не сделал и половины начала того, что замыслил, -- говорит г. Бенуа. -- Но если воображением дополнить себе все, что Иванов наметил себе, но не успел совершить, то придется сказать... что его искусство, если бы оно дозрело, было бы тем великим, истинно классическим искусством... которого не было со времени Микель-Анджело. Иванову не только не удалось привести в исполнение свой замысел, но даже не удалось его разработать до законченных произведений, -- продолжает г. Бенуа, -- и замысел его так и остался намеком -- изумительным, но, к сожалению, только намеком . Еще лет двадцать свободной жизни [Иванов умер 52 лет.], побольше искренней и воодушевленной поддержки, и эти созревания превратились бы в спелые плоды. Этими картинами Иванова Россия сказала бы свое художественное слово, вне всяких археологических и национальных условностей ..." (стр. 100 и 110).
Ну, как тут не вспомнить поговорки "если бы да кабы...".
Но все это прощается Иванову, и даже за "намеки" -- "одни только намеки" -- увлекающийся критик ему благодарен, Васнецову же ничего не прощается. То, что им сделано и закончено, в расчет не принимается, вложенные же в дело замыслы и намерения ("намеки") признаются далеко не достаточными. Иванов за "намеки" превозносится до небес, Васнецов же удостаивается только "почтительного поклона" "холодных и разочарованных" ценителей (см. стр. 22).