Само собой разумеется, что "документальная" биография нисколько не умаляется в своем значении из-за процветания биографии "романсированной". Биография Батюшкова, написанная задолго до войны академиком Л.Н. Майковым, может служить классическим образцом такой документальной биографии. Но, являясь образцом научной культуры, биография Батюшкова не показательна сама по себе, не может быть трактуема как явление культурно-общественное. Она предназначалась (как и все документальные биографии) для будущих "спецов", а не для широких кругов интеллигенции. Она не "заражала" любовью (или ненавистью) к Батюшкову не только потому, что несчастный поэт не заслуживал ни особой любви, ни особой ненависти, но и потому, что задачи Майкова были совсем иные. Он писал для "книжных червей", для людей кабинета, для настоящих и будущих "спецов" - словом, для избранных, а не для "улицы", пусть интеллигентской, но все-таки "улицы".
Я не причисляю себя к "улице". Кой-какие знания у меня есть. Наряду с этим "просвещенным дилетантизмом" имеются у меня некоторые возможности подходить к теме самостоятельно, не поддаваться беспомощно чужому тексту и авторитету.
Однако если я, человек поколения довоенного, не могу себя приравнять к рядовому интеллигенту и (как мне кажется, с известным правом) к интеллигенту, который лишь теперь понемножку начинает выздоравливать от удушливых газов этатизма, коммунизма, фордизма, шоферизма, фашизма и других разрушений войны, к интеллигенту, который жадно хватается за "романсированные" биографии, потому что инстинктивно тянется к личности, то все-таки даже мне, старой собаке, эти "романсированные биографии" дали очень много.
Книга Моруа о Дизраэли, Мориака - о Расине, затем биографии Виктора Гюго, Тьера, Мицкевича (в серии Plon), Шатобриана, Талей-рана, Александра Дюма-отца, сестер Бронте (в серии Галлимара), герцога де Морни и принцессы Матильды (в серии Гашетт) дали мне много, потому что показали мне новый, живой подход к выдающимся людям, которых всевозможные Милюковы, Кизеветтеры, Лависсы и Лансоны уже давно превратили в музейные мумии. Может быть, в своей биографии "Господина Тьера" Морис Реклю не показал, как Тьер (выражаясь стилем г-на Вейдле) "изошел" в своих произведениях, а Рене Бенжамен в своей биографии Бальзака, может быть, излишне украшает жизнь Бальзака "произвольными диалогами и вымышленными подробностями", но это в конце концов неважно.
IV
Важно то, что представители современного поколения, современные литераторы - одни более талантливо и добросовестно, другие менее - поведали грамотному, но не слишком искушенному и засушенному читателю - словом, беспритязательному живому интеллигенту о великих людях, дали живой облик великих людей в том виде, как он им рисовался, извлекли великих людей из музея, где их охраняли китайские мандарины.
И еще важнее, что грамотные, но не слишком искушенные и засушенные читатели - словом, живые беспритязательные интеллигенты создали такой громадный успех чисто коммерческому, но благому начинанию ловких издателей.
Почему директор парижского музея Виктора Гюго, Раймонд Эско-льэ, проевший свои зубы на Викторе Гюго, не может в совершенно беспритязательной форме рассказать читателю о Викторе Гюго как о живом, даже еще как бы живущем среди нас человеке, отнюдь не умаляя достоинств Гюго, но и не замалчивая его слабостей.
Почему Рене Бенжамен, который написал потрясающего интереса книжку об однодневном своем пребывании в гостях у Клемансо, не может рассказать о том, как представляется его воображению Бальзак? Смею заверить г-на Вейдле, что эти "романсированные" биографии дают читателю в тысячу раз больше, нежели "добросовестные", не украшенные вымышленными диалогами биографии, написанные покойным С.А. Венгеровым или ныне здравствующим проф. Кизеветтером.
А "вымышленные диалоги" плохи лишь тогда, когда они вымышлены бездарно, т.е. не соответствуют какой-то внутренней художественной правде.