Наконец, они не связаны по рукам и ногам своей партийной программой. У них нет "текущих оборотов", политики и экономики, которые заставляют редакцию иногда кривить душой и помещать плохую повесть за ее партийную тенденцию, отвергать хорошую, за ее политическую неопределенность. Наконец, и это главное, у альманахов нет "критического" отдела. Известно, что во всяком журнале сидит присяжный критик, который должен всех хвалить или... наживать себе врагов. "Как я пойду в такой-то журнал, -- говорит писатель, -- если там сидит господин NN, который меня обругал".
Словом, положение альманаха, по сравнению с толстым журналом, блестящее. И когда в литературных кружках пошли разговоры о том, что "Шиповник" собирается нас подарить альманахом "молодых", у всех слюнки потекли. "Молодые" -- значит неизвестные. А неизвестных мы только и жаждем, так нам надоели имена известные!
Правда, Россия страна особенная. "Неизвестными" в ней начинают быть чуть ли не с 15-летнего возраста. Литературный календарь г-на Норвежского дает биографии наших знаменитостей. Оказывается, они все родились после 80-го года. И, тем не менее, нетерпеливому читателю кажется, что не только Блок, но и Городецкий уже писатели старые. Но это в скобках.
Вернемся к альманаху "Шиповника".
II.
Итак, у этого альманаха есть своя редакция, и она берет на себя ответственность. Кто эта редакция, мы не знаем, но мы имеем право с нее требовать, раз она заявляет о своем бытии.
Прежде всего мы спросим, на каком основании она поместила рассказ г-жи Яровой "Три комнаты". Ни один толстый журнал никогда бы не принял такой вещи. Она вне литературы.
Что в ней особенно поражает, это отсутствие всякой молодости. У г-жи Яровой "опытная" рука. Все трафареты "современной" литературы ей известны, и она ими обильно пользуется. Тут и одинокий отшельник, и страстная, непонятая женщина, и цитаты из Брюсова, и упоминания об Уайльде, Бодлере, Уитмане, Метерлинке. Тут молодой герой, со спиной "гибкого и стройного пажа". Темные кудри "венчают его голову с знойно-веселой грацией". Лицо гладко выбритое. Глаза "полны высокой и тайной печали". Говорит он как пишет. Вот образчик:
"Париж, Париж! Знаете ли вы этот специфический аромат уличной жизни, эти кафе, где все -- от каждого движения женщины до глаз маленького портье, затянутого в бархат -- дышит тонким развратом, таким свободным и смелым... Я не забуду эти раскаленные ночи, когда камни мостовой дышат и жгут тебя сладострастием, и ты идешь раздраженный и пьяный от встречной красивой женщины..."
В такого необыкновенного человека "она" не могла не влюбиться, потому что она "жаждала понимания без слов", "внутреннего слияния". Она хотела "красивой, опьяняющей любви". Он ее понял. "Он открыл ей неисчислимые богатства", "богатый мир новых красок". "Минуя рифы капризной мысли", она добралась до ядра его души, и их любовь была прекрасна. Это были "две души, озаренные священным безумием". Несчастный отшельник, невольный свидетель этих жгучих объятий -- чувствовал себя, за тоненькой перегородкой меблированных комнат, не особенно приятно. Его любовь "приникала к язвам ее измученной души". "Упав лицом вниз, он рыдал в безумном исступлении". "О безумие человеческой жизни, о жестокость, о тоска, о ужас..."