Претензии, пошлость, дурной тон и вопиющая банальность рассказа г-жи Яровой совершенно нестерпимы, и не стоило бы даже упоминать об этом произведении, если бы оно не было помещено в альманахе "Шиповника", таинственная редакция которого претендует на то, чтобы проводить в литературу молодые имена [Вот еще несколько образцов стиля г-жи Яровой: "В гробовом молчании ночи родился певучий звук, тихий и полный страстной печали" (стр. 178). "Он бросился в кресло" (177). "Он бросился на кровать" (180). "Бросившись лицом на стекло окна" (189). -- (Странно, как стекло еще не разбилось!). "Расстроенный взгляд ее глаз дышал лихорадочной печалью" (180). "Послышался шум соскочившего тела" (184). "Изнывая от тоски на роскошном ложе" (186). "Завявшая лилия" (187). "Зачем ты одеваешь эти шуршащие ткани" (187). "Медленно качался маятник, мешаясь с шумом крови в висках" (188). "В бешеных слезах извивался он на полу" (195). "Тысячей свистящих бичей вонзался смех ему в сердце" (196) и т.д., и т.д. Даже неодушевленные предметы не выдерживали и покраснели должно быть от стыда: "Диван зловеще краснел в углу комнаты" (192).]. Г-жа Яровая, очевидно, появляется на горизонте литературы в первый и последний раз, но пресловутая "редакция" скомпрометировала себя сильно. Литературным доверием она вряд ли может теперь пользоваться. И зачем она сделала примечание к Леониду Семенову? Две строки текста погубили ее.

III.

Оттого, что г-жа Вера Яровая оказалась не писателем, оттого, что ее рассказ вне литературы, никому (кроме редакции) ни тепло, ни холодно.

Другое дело Леонид Семенов. Он начинал вместе с Блоком и Андреем Белым в журнале "Новый Путь". В 1905 году выпустил скромный, серьезный сборник стихотворений (СПБ. 1905 г. изд. "Содружество"). Потом наступили бурные годы. Леонид Семенов ушел из Петербурга, ушел из литературы. Порой в газетах появлялись о нем краткие заметки: "В такой-то тюрьме сидит студент Леонид Семенов. Здоровье его плохо". Как-то раз в газете "Дума", редактировавшейся П.Б. Струве, он сам рассказывал о своих тюремных скитаниях. Затем до прошлого года о нем опять ничего не было слышно. "Вестник Европы" поместил в одном из летних номеров его рассказ "Смертная казнь", с рекомендацией Льва Толстого. В литературных кругах о Семенове опять заговорили. Выяснилось, что он вышел из тюрьмы, перенес много горя, окончательно "опростился", -- работал где-то в каменноугольных копях, а потом отправился куда-то на Волгу и ходит там теперь по деревням, "в армяке, с открытым воротом", вместе с Александром Добролюбовым, которому посвятил несколько сильных страниц Д. С. Мережковский в своем сборнике "Не мир, но меч".

Не для удовлетворения праздного любопытства читателей привожу я эту биографическую справку. А для того, чтобы хоть несколько пояснить новую вещь Семенова, или вернее извинить ее. Если не знать скрывающейся за ней личности, если не подойти к этой вещи биографически, она становится не только непонятной, но и в высшей степени неприятной.

С внешней стороны она написана очень плохо. Сплошная истерика, вопросительные и восклицательные знаки, вскрикивания дурного, самого "андреевского" тона. "Ах, братья, какой это ужас все" (15). "О безумие, что я увидел тут" (17). "Ужас, крик. Бездна тоски и мрака" (22) и т.д., и т.д., и т.д. Просто не верится, что эти банально-надрывные страницы писал автор нежного и благоуханного томика стихов. В сущности, вместо того, чтобы делать примечание, редакция поступила бы гораздо благоразумнее, если бы совсем не печатала этих жалких и вместе с тем страшных страниц. Страшные для тех, кто знает, какую драму пережил Леонид Семенов, и какую громадную силу воли он проявил.

Он отказался от всего, что было ему дорого. Он ушел из культуры, бросил искусство. Человек изнеженного воспитания, он уже почти три года скитается не только по тюрьмам, но, свободный, идет в рудники, работает батраком, а теперь -- пропал в самой глубокой народной гуще. Он совершил поступок, на который способны лишь единицы. В "отрывках", в "оторванных листьях от дерева" -- так называет автор свой "порог неизбежности", я надеялся найти хоть какие-нибудь указания на новый мир, открывшийся Семенову. Я искал в них оправдания той великой жертвы, которую он принес. Кому принесена эта жертва? Какому Богу? Ради чего? Мы верим, не можем не верить, что такие жертвы не остаются бесплодными, что они должны преобразить человека. Наконец, казалось, что такое "опрощение", пребывание среди народа, не может не обогатить художника. Ведь в Семенове был подлинный художник. Но нет. Подвиг убил искусство. Из бесконечной, прямо чудовищной воли -- выросла плохая литература, жалкие потуги на глубокомыслие. Что можно вынести из афоризмов такого рода: "Их жизнь [Т. е. жизнь русского общества.] как толчея воды, а они в ней как белка в колесе" (стр. 37); или: "Почему весной нужно переезжать на дачу, а зимой в город" (47). А вместе с тем, автор искренне убежден, что его афоризмы, восклицательные знаки и "общие положения", с которыми не согласна редакция, нужны современным людям. Так, он говорит: "Люди, я хотел бы вам отдать все, все, что только могу. Но что могу я вам дать? Если нужны вам и эти листки, возьмите их. Я писал их искренно. Но не только читайте их, не только любуйтесь ими, а примите их" (45). Если бы я не знал, кто автор этих строк, если бы не знал о совершенном им подвиге, я бы возмутился. Эти листки мне не нужны, потому что кроме мелодраматической банальности в них ничего нет. Любоваться ими не могу, потому что они уродливы. Принять их тоже не могу, потому что нечего принимать, автор ничего мне не дает.

Но я знаю, кто Семенов. Потому я не возмущаюсь, а скорблю. Слишком тяжело видеть, как глубокие внутренние и внешние переживания выражаются в самодовольной риторике. И мне становится страшно. Неужели весь подвиг ни к чему? Неужели великая жертва пропала даром?

Говорить о других вещах, вошедших в сборник, не стоит. Я взял два полюса. Остальное, посередине между ними, просто не существует, ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Серые страницы серых авторов.

Нет, "Шиповнику" положительно следует образумиться и не злоупотреблять своей, слишком быстро приобретенной популярностью.