IV.
Второй альманах -- лучше, проще и литературнее. В нем есть две хорошие вещи -- Зайцева и Олигера -- и одна вещь интересная -- Арцыбашева.
Зайцев и Олигер не новички в литературе. Первый -- недавно выпустил сборник рассказов и готовит к печати второй, у г. Олигера уже целых два тома.
Об Олигере писали мало, о Зайцеве довольно много. Зайцев сразу проявил себя. У него есть лик, есть свое, ниоткуда не заимствованное. Добрый, здоровый пантеизм, обработанный стиль, простота, искренность -- все эти свойства, может быть, и не большого, но подлинного дарования, радуют неизбалованного современной литературой читателя. Помещенный в "Земле" рассказ Зайцева -- очень для него типичен и обладает всеми вышеупомянутыми свойствами, но в нем есть и некоторый плюс. Чувствуется шаг вперед, серьезная работа, видится преодоление некоторых прежних недостатков. Читатели -- народ все жестокий. Редко когда они входят в душу автора, когда они любовно следят за развитием его дарования. Обыкновенно, до автора им дела нет. Они требуют от него вещей, которые бы нравились. Усилия писателя для них пропадают.
Зайцев еще не установился, он в движении. И это очень хорошо. Отрадно смотреть, как автор расправляет свои крылья.
Главный плюс новой вещи Зайцева -- это более углубленное ощущение личности. Правда, он уж слишком мало замечал человека. Человек для него был только тварью "совокупно стенающею". Теперь же он человека от прочей твари выделяет. Смерть встала перед ним глубже, трагичнее, как нечто для личности противоестественное. Прежде Зайцев слишком легко утешался пантеизмом, слишком извне совершал вечный круговорот вещей.
Новая, несколько растрепанная по содержанию, вещь его -- повита тонкой, благоуханной нежностью. Скромная по внешности, но глубокая по содержанию повесть богата правдивыми наблюдениями, тихой, успокоительной скорбью. В Зайцеве нет дешевого оптимизма. Он ярко ощущает ужас жизни. Но, в противоположность Андрееву и его школе, он не эксплуатирует эти ужасы, как мотивы для "страшного" рассказа. Скромность языка, любовно, не спешно обработанного, скупость в выражениях, отсутствие внешних эффектов -- прельщает читателя в последней вещи Зайцева. И чем трагичнее момент, тем проще становится Зайцев в его описании. Чем страшнее, тем тише.
...Тише, тише, дитя,
Больше стонов не надо: свершилось,
говорит хор дочерям Эдипа, когда они, предавшись отчаянию, стонут и плачут об умершем отце.