Зайцев художественным инстинктом чувствует великую правду этого завета античной трагедии.
Такая тишина приятно поражает особенно теперь, когда современный литератор стал злоупотреблять шумными тромбонами, забывая, что никакой шум не может ни усилить, ни уменьшить подлинного ужаса смерти.
Умирает маленький Женя, сын доктора. Отец рассказывает о его последних часах.
"Сегодня Евгений говорит мне: "Папа, я боюсь, как бы мне не умереть"...
-- А потом Евгений обнял меня и говорит: "Папа, теперь я смерть вижу. Она вон там".
Приятель доктора, Константин Андреевич вошел к умирающему. Женя, полусидя, блестящими глазами глядел на Константина Андреевича. Тень рисовала на стене кругленькую головку, плечи острые.
-- Здравствуйте. Отчего вы редко заходите?
"Константин Андреевич не мог забыть этого взгляда". "Почему он, такой маленький, уже чувствует?" Женя знал. Это было ясно, ... вдруг он ослаб, захотел спать. "Немножко бы мне поспать, так, немножко..."
Дойдя до этих строк, я испугался за автора. Вдруг он сорвется, скажет дальше что-нибудь лишнее, ненужное, испортит, ослабит силу этой простоты. Но автор вышел из испытания с честью.
"Дядя Костя, -- спросил он вдруг, -- а как звали объездчика на Касторасе, с которым вы охотились?"