Фальшивая бутафория "Жизни человека", "Царя голода", "Черных масок", "Анатемы" -- искрения и правдива.
Дотронуться до нее не смей, иначе прослывешь хулиганом, и сорок тысяч интервьюеров обесславят тебя на всю Россию.
А первая вещь начинающего писателя, написанная не чернилами, а кровью сердца, провозглашается оскорбительною гнилью. Это -- критика праведная, без необъяснимой вражды к писателю. При этом Андреев отлично знает, что в передней у Ропшина нет сорока тысяч интервьюеров и что он физически лишен возможности хоть что-нибудь сказать в свою защиту.
Но Андреев не ограничивается ролью праведного судьи, двумя словами уничтожающего личность писателя. Он берет на себя роль цензуры, правда, не предварительной, а карательной.
"Если бы я руководил "Шиповником", -- провозглашает г. Андреев, -- то в нашем издании никогда не появился бы "Конь бледный" г. В. Ропшина".
Трепещи, "Шиповник", и не смей готовить второго издания почти разошедшейся книги.
И "Шиповник", конечно, послушается. Изданиями его не руководит г. Андреев, но, тем не менее, называет их "нашими". Как же его не слушать?
Судьба Андреева постигла многих писателей.
Не он первый, не он последний. Но, повторяю, писатель, прежде всего, человек.
Страшно смотреть, как все, кому дорога литература, кому дорога душа писателя, в один голос твердят Андрееву: "Одумайся, остановись", а он, зажмуривши глаза, несется на руках сорока тысяч интервьюеров в трактиры с фотографами.