I
Книгоиздательство Пантеон поставило себе благородную цель "собрать шедевры мировой литературы и сделать их достоянием русского читателя". Причем, "решительно уклоняясь от какого-либо предвзятого взгляда на назначение литературы, Пантеон постарается внести в свой выбор строго историческое беспристрастие".
Так сказано в объявлении, составленном книгоиздательством.
В первую очередь намечены произведения Уайльда (Саломея), Виллье-де-Лиль-Адана (Жестокие рассказы), Кнута Гамсуна (Пан), Д'Аннунцио (Франческа да Римини), Анри-де-Реньэ (Рассказы). Это все наши современники. Из писателей менее современных -- намечены Гауфф и Т.А. Гофман (Сказки), Грильпарцер (драма "die Ahnfrau" ). Затем, из классических произведений в ближайшее время выйдут сказки Вольтера и "Жизнь есть сон" Кальдерона. Наконец, Бальмонт, этот всеведущий и вездесущий заклинатель, обещает ознакомить нас с гимнами, песнями и замыслами древних. "Зовы Древности" назвал он свою книжку, в которой он, за рубль двадцать пять копеек, русскими стихами воспроизведет "зовы" Египта, Мексики, Перу, Халдеи, Ассирии, Индии, Ирана, Китая, Океании, Скандинавии, Эллады и Бретани. Недостает только зовов Готтентотии и государства Конго.
До сих пор вышли в свет две книжечки: "Саломея" Уайльда, в переводе Ек. Андреевой, с предисловием К. Бальмонта, послесловием Сергея Маковского, рисунками О. Бирдслея и -- "Жестокие рассказы" Виллье-де-Лиль-Адана с предисловием Брюсова. Книжечки изданы прекрасно, в двух изданиях: дорогом и дешевом (60 коп. и 20 коп.). Обложки, шрифт, заставки подобраны с большим вкусом и знанием дела. На маленькие томики весело смотреть, не то что "Дешевая библиотека" Суворина, отталкивающая своим внешним уродством. Изящно, благородно, красиво и... легкомысленно. К сожалению, предприятие носит на себе налет дешевого дилетантизма, модного, слишком модного фокусничества. "Строго историческое беспристрастие" превратилось в беспардонный эклектизм, шедевры оказались произведениями очень современными, но вряд ли принадлежащими к "мировой литературе".
II.
Я уж не говорю о Зовах Древности. Только сам Бальмонт может воображать, что его Полинезия чем-нибудь отличается от Бретани, или Ассирия от Мексики. Везде тот же напыщенный Бальмонт, находящий в именах собственных из ассирийской и мексиканской мифологии новые комбинации богатых рифм. Я имею в виду Саломею и Жестокие рассказы.
Конечно, Виллье писатель замечательный, мало известный во Франции и совсем неизвестный в России. Но можно ли себе составить о нем какое-нибудь понятие по только что выпущенному томику рассказов? Принадлежат ли эти рассказы к шедеврам всемирной литературы? А ведь цель всего предприятия знакомить широкую публику именно с шедеврами. Представим себе заурядного, среднего читателя, покупающего за двугривенный томик "Жестоких рассказов". Что вынесет он из их прочтения? Какие пояснения найдет он в кратком и поверхностном предисловии Брюсова? Он узнает, что Виллье происходил из "бедной, дворянской семьи", был католиком и роялистом. Всю жизнь нуждался. Успеха никогда никакого не имел. Однако Верлэн и Реми-де-Гурмон его очень ценили и уважали. Вот и все. Реми-де-Гурмон в своей характеристике покойного писателя замечает, что сочинения Виллье дают только бледный отсвет того пламени, которым горел их автор. "Сколько рассказывал он созданий, которых никогда не написал, которым никогда не суждено было воплотиться. В голове Виллье всегда было бесконечное число замыслов... Он хотел бы возвести пирамиду, а едва успел положить несколько камней один на другой". И это верно. Виллье был выше своего творчества. У него не хватало изобразительного таланта для воплощения гениальных, порой, замыслов. Для того чтобы по достоинству оценить его творчество, надо употребить серьезные усилия, надо много доброй воли, чтобы пробраться сквозь зачастую неудачные отдельные вещи до самого духа, внутреннего ядра его художественной личности, обнажить те несколько едва сложенных камней, которые могут дать линии задуманной пирамиды. Те маленькие семь рассказов, которые изданы "Пантеоном" -- мелкий щебень, не дающий даже отдаленного представления о грандиозной пирамиде. Из них только два достойны Виллье: Сентиментализм и Желание быть человеком. В них сказываются приемы творчества, характерные именно для Виллье, геометричность замысла, блеск формы. Остальное -- иногда курьезные, иногда скучные, отнюдь не "жестокие" повестушки, приемлемые в оригинале, но просто неудобоваримые в "перепертом" на русский язык виде. Во всяком случае, это не шедевры, которым место в "Пантеоне", в двадцатикопеечном издании. Главный их грех, что они не характерны для Виллье. Смахивают на плохого Эдгара Поэ или неудачного Барбэ д'Оревилли. "Пантеон" обещает дать нам рассказы Барбэ. Вероятно, "Les Diaboliques". Они занимательнее тех "жестоких рассказов", что переведены во втором выпуске "Пантеона", и вместе с тем, как писатель, Барбэ куда ниже Виллье -- и его место в литературе очень скромное. Спрашивается, для чего было представлять русской публике Виллье де Лиля в столь неблестящей одежде, к чему придавать ему обличье ловкого рассказчика-фантазера, человека с глубокой душой выставлять светским французским писателем из "католиков и роялистов"? Жизнь есть сон -- отдельное законченное целое, отнюдь не дающее ложного представления о Кальдероне. Рассказы же вроде "Герцог Портландский" или "Королева Изабо" не только не шедевры, но, кроме того, дают самое фальшивое представление о Виллье. "Пантеон" -- не "братская могила", куда жаждущие наживы русские издатели, пользуясь отсутствием литературной конвенции, сваливают истерзанные варварским переводом трупы иностранных писателей, Пьера-Луиса рядом с Анатолем Франсом, Ибсена рядом с Лоти и Ростаном. Здесь нужен, в сознании ответственности, большой и серьезный выбор. Но если даже и примириться с тем, что в небольшой книжечке за двадцать копеек нельзя было дать всего, что есть лучшего у Виллье, то все-таки можно требовать от редактора, чтобы он в вводной статье сделал для широкой публики серьезную характеристику переводимого писателя и, не ссылаясь на ничего не говорящие для среднего читателя авторитеты Верлэна и Реми-де-Гурмона, попытался сам выяснить значение Виллье и его место в европейской литературе. Такая задача вполне по силам В.Я. Брюсову, этому тонкому и знающему ценителю современной западной литературы, и я не без огорчения прочел шесть страничек его предисловия, бледного, жалкого и не интересного.
III.
Еще хуже обстоит дело с Саломеей Уайльда. Здесь распоряжался Бальмонт. Сорок страниц его прозы, и какой!