О, конечно, в исполнении добродетельных, космополитических подростков танец этот потерял всякую порочность, стал чем-то до тошноты пошлым и мерзким. Его приспособили к понятиям приличия, существующим среди отельных буржуа. Но, тем не менее, это, все-таки, "мачиче", те же звуки, намеки на те же телодвижения.
Современные "индивидуалисты с булавочную головку", модернистские подростки, сверх-человеки-карлики, превратили "декадентство", это некогда "древо яда", о котором можно было сказать, что к нему, как к "Анчару"
... и птица не летит
И тигр нейдет...
в такую добродетельную, отельную "мачиче".
Дикие звери от него отвернулись со скукой, и оно стало каким-то куриным насестом.
Что декадентство опошлилось, т.е., ставши уличным, общедоступным, тем не менее не стало жизненным, т.е. в подлинном смысле слова демократическим, не подлежит сомнению.
Бенуа, увидав такое опошление индивидуализма, завопил о какой-то новой соборности, где личность, не замыкаясь в малюсенькую раковинку великолепного одиночества, поднялась бы до личности общественной, где антиномия личности и общественности была бы, наконец, преодолена.
Он не анализировал причин существующей антиномии, но инстинкт подсказал ему, что самое существование личности зависит от какого-то неведомого ему разрешения этой антиномии. И здесь Бенуа глубоко прав. Оперируя только над понятиями личность и общественность, из тупика не выйдешь, и неминуемо придешь либо к ницшеанскому подчинению общества личности, либо к социалистическому подчинению индивидуума -- среде. Современные разрешения этого противоречия похожи на паром, который без устали снует между противоположными берегами -- одиночества и безличности, поочередно приставая то к одному, то к другому.
Бенуа понесся в широкое море, правда, "без руля и без ветрил", но все-таки удалился, по крайней мере, от проклятых берегов.