Смерть всегда поразительна и неожиданна.
Когда умирает, уходит от нас человек, даже не близкий, в душе чувствуешь за собой какую-то вину. Вот жил рядом с тобой человек, ты его встречал, говорил с ним, смотрел ему в глаза, но узнать до конца не успел или не сумел. Теперь уже поздно. И воспоминания о покойном становятся особенно яркими, получают совсем особый смысл.
Смерть Жана Мореаса поразила меня своею неожиданностью. И не потому, что я близко знал или любил его, а потому, что казалось, что он должен жить Аридовы веки, что жизнь так мало трогала и утомляла его. Ему бы жить да поживать, по-прежнему смотреть на жизнь прищуренным, близоруким глазом, через монокль. Казалось, вот-вот попадешь в Париж и увидишь его где-нибудь в кафе. За маленькой рюмочкой ликеру. Но его не стало, и вечный город, многомиллионный Париж сделался иным, чего-то лишился несомненно ценного, своего, особенного...
Мореас был по происхождению грек, с очень сложной, бесконечной фамилией, которую он, сделавшись французом, изменил на Мореаса.
Отец его был важным греческим чиновником, а мать француженкой. В Париже он появился лет тридцать-сорок тому назад, еще совсем юношей, но уже с твердым намерением стать французским поэтом. И он выполнил свое намерение. Париж оценил и полюбил его, на левом же берегу, в царстве литературной молодежи, он стал настоящим кумиром.
Несколько лет тому назад Бриан, тогда министр народного просвещения, украсил его ленточкой Почетного Легиона. Мореас очень гордился ею и никогда с нею не расставался.
Если начать знакомство с творчеством Мореаса с его последней книги "Стансы", то можно подумать, что он поэт-классик. До того правилен его александрийский стиль, просты и строги рифмы, отточен и почти сух его язык. Как верно заметил Реми-де-Гурмон, умение управляло здесь непосредственностью чувства, хороший вкус руководил оригинальностью.
Но такая строгость формы, такое совершенство стиля было куплено дорогой ценой постоянной работы, исканиями целой жизни.
Когда-то Мореас выступил как глава французского символизма.