"Из жизненной бури, - говорит про себя Печорин, - я вынес только несколько идей - и ни одного чувства. Я давно уже живу сердцем, а не головой. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки со строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй... второй..." Что будет со вторым, Печорин не знает. Не знает даже, можно ли его уничтожить. Но не в этом дело. Важно то, что в Печорине было два человека, один созерцающий, другой действующий, и оба были ничем между собой не связаны. Даже судьба у них разная. Один может исчезнуть навеки; что будет с другим, еще неизвестно. "Созерцающий" относится к миру равнодушно. Он в его судьбу не вмешивается, на него не воздействует. Проблема личности и общественности перед Печориным не вставала, потому что общественности он и не видел, а то "общество", в котором он жил, могло вызывать лишь чувство презрения.
Печорин шестидесятых годов - автор "Записок из подполья" - уже знал, что такое общественность, как ее понимают люди, вооруженные наукой, социологией. И он эту общественность сознательно ненавидел. Но, чувствуя свое бессилие, невозможность противопоставить коллективу - не только идейно, но и реально - свое самодержавное Я, он прячется в подполье.
Раскольников уже выходит из подполья. Он проявляет силу своего Я убийством старушонки-процентщицы. Это чисто-идейное преступление. Потребность воплотить идею в жизнь, связать созерцание с действием. Но здесь, конечно, только логическая схема. Преступление, совершенное Раскольниковым, прежде всего, его личное дело. Оно имеет значение, главным образом, для внутренней биографии Раскольникова. Если бы даже ему удалось скрыть следы своего преступления и сделаться Наполеоном, то самый факт убийства процентщицы, сообщенный газетами в дневнике происшествий, ни в ком бы не встретил одобрения. Наполеону могли бы поклониться, но смерть процентщицы с ним бы не связали. Никогда бы Раскольникова не сделали героем из-за процентщицы. Печорин двадцатого века в другом положении. Он герой. Его действия становятся общественными, настолько общественными, что даже личность его отходит куда-то на задний план. Высшее напряжение личности требуется здесь для полного ее исчезновения. Это все безвестные Наполеоны, часто не только теоретически, но и практически. В этом великий соблазн такого героизма, им отравлен даже Ваня. И здесь проклятие внешних условий, которые заставляют людей идти на такой соблазн. Человек, поддавшийся этому соблазну, должен иметь огромное мужество, ясное сознание, чтобы стать выше внешних условий, чтобы не удовлетвориться оправданием, которое они дают, задуматься над тем, какое же может быть оправдание внутреннее. Увидев, что дело не только в деле, но и в слове, не только в факте, но и в идее, не только в обществе, но и в личности, не только в действии, но и в созерцании.
И, по совести говоря, я не знаю, где наиболее интенсивно проявилась воля Жоржа. В его действиях, или в том, как он эти свои действия созерцает.
IV.
Жорж влюблен в Елену. Она замужем за молодым, стройным офицером. Муж мешает Жоржу, и он его убивает.
Образ Елены не удался автору. Она вышла несколько условной. Но самые отношения Жоржа к Елене задуманы очень глубоко, а убийство ее мужа расширяет поставленный автором вопрос о праве на чужую жизнь, переводит убийство с плоскости общественной в плоскость религиозную.
"Почему для идеи убить - хорошо, для отечества - нужно, для себя - невозможно? Кто мне ответит?"
Если Жорж - один, если он "ни с кем", если его закон - его воля: я так хочу, то, действительно, почему не убить мешающего ему лично человека. Это естественный логический вывод из посылки.
"Говорят, что нужно любить человека. А если нет в сердце любви? Говорят, нужно его уважать. А если нет уважения? Я на границе жизни и смерти. К чему мне слова о грехе? Я могу сказать про себя: