Совершить убийство - значит, нарушить некоторый закон. Для человека сознательного - ясно, что нарушить его можно лишь во имя высшего закона. Но такого высшего закона нет. Его искал Ваня, он верил в его существование, но эта вера была все-таки личная, не проверенная религиозной общественностью. Ваня брал риск на себя и не знал, может ли общественность, основанная не только на социологических законах, не только на справедливости, а на законе религиозном, законе любви, т.е. общественность "церковная" - в идеальном смысле этого слова, - оправдать его. Ваня совершал террористический акт, опираясь на оценку той общественности, из которой он уже вышел, и во имя той общественности, которая, может быть, могла бы его религиозно простить, но отнюдь не оправдать. Он был так же одинок, как и Жорж. Он так же, как и Жорж, действовал за свой личный страх и риск. И, в конце концов, для него, так же как и для Жоржа, - совершение убийства невозможно. Оба они принесли в жертву то, чем они жертвовать не имели права, - свою личность. Убийство есть, в конце концов, самоубийство, саморазрушение, что с религиозной точки зрения не допустимо. Ваня твердо знал, что после покушения на жизнь губернатора он жить не может, не должен. Он отдавал свою смерть, а не свою жизнь. Жорж остался жив, остался один, "ни с кем". Он честно и последовательно следовал своему "закону", своей личной, самодержавной воле. Убив губернатора во имя свое, он опять-таки во имя свое убил мешавшего ему "молодого, стройного офицера". И когда он применил свой личный, отрицающий все законы, закон, он неожиданно натолкнулся на абсолютную норму "не убий". Он пережил трагедию Раскольникова. Не считаясь с чужой жизнью, он обесценил свою. Ему стало "скучно жить".
"Сегодня на сцене я, Федор, Ваня, губернатор. Льется кровь. Завтра тащат меня. На сцене карабинеры. Льется кровь. Через неделю опять: адмирал, Пьеррета, Пьеро. Льется кровь, клюквенный сок..."
"И люди ищут здесь смысла. И я ищу звеньев цепи. И Ваня верует: Бог. И Генрих верит: свобода. Нет, конечно, мир проще. Вертится скучная карусель. Люди, как мошки, летят на огонь. В огне погибают. Да и не все ли равно..."
"Нет черты, нет конца и начала. Водевиль или драма. Клюквенный сок или кровь. Балаган или жизнь. Я не знаю. Кто знает?"
Это уже конец, неприятие мира, самоуничтожение. И револьверный выстрел, самоубийство Жоржа, которым кончается повесть, - лишь физический конец конца духовного.
Для людей современного сознания убийство неприемлемо, немыслимо. И чем выше, чем светлее это сознание, тем непоколебимее стоит норма "не убий".
Всемирная история полна не только смертных казней, но и политических убийств. Правым всегда выходит победивший. На исторической и политической почве вопрос о лишении жизни - очень затуманивается. Но достаточно подойти к нему изнутри, чтобы этот туман рассеялся. И мне кажется, что повесть Ропшина знаменует собой поворот в этом проклятом вопросе. Он свидетельствует о внутреннем кризисе террора. Ко всем, более или менее убедительным, доводам против террора он прибавляет сильнейший: для личности, стоящей на высокой степени сознания, для Вани, признающего высший закон, и для Жоржа, этот закон отрицающего, совершение убийства одинаково невозможно.
В этом существенный смысл повести, в этом ее громадное общественное значение.
V.
Вероятно, как и все яркое и сильное, роман этот будут ругать. Ругать не только с идейной, но и с художественной точки зрения.