К сожалению, от упрека в малом знакомстве с первоисточниками немецкого романтизма не совсем свободен и проф. П.Н. Сакулин. Конечно, его исследование о кн. В.Ф. Одоевском ["Из истории русского идеализма". Кн. В.Ф. Одоевский. Москва. 1913. Два тома.] нельзя даже сравнивать с "трудами" Замотина и Козмина. Но все-таки, если, несмотря на добросовестное изучение всего сырого материала, всех записок и бумажек, оставшихся после смерти Одоевского, Сакулину не удалось нарисовать образ столь любопытного человека, как В.Ф. Одоевский, вникнуть в его душу и изнутри понять несоответствие между его разносторонними творческими замыслами и их воплощением, на фоне русской жизни, то главным образом благодаря тому, что для Сакулина немецкая романтика и философия Шеллинга, так сказать, лишь "попутный материал", а не исходная точка.
"Фалькенберга" Сакулин, конечно, не цитирует, но слишком часто прибегает к Куно Фишеру. Все-таки это не сам Шеллинг. Поверхностная "История немецкой литературы" Куно Франке рекомендуется как ценное пособие и по этой "Истории" Сакулин рисует портрет Жан-Поля. В частности этой причиной объясняется очень слабая глава о взаимоотношении Одоевского и Гофмана. П.Н. Сакулин усердно отрицает всякое влияние Гофмана на Одоевского, но "логический" метод, примененный им для доказательства этого спорного тезиса, совершенно неубедителен.
Из вышеприведенных примеров видно, насколько важно для истории литературы русской обстоятельное изучение немецкого романтизма. Поэтому нельзя не приветствовать живой и интересной книги Жирмунского, в которой автор обнаружил настоящее знакомство с предметом и притом по первоисточникам. Но книга его имеет большое значение и для современной критики. Исходя из совершенно правильного тезиса, что романтическое миросозерцание продолжало быть великой культурной силой в течение всего XIX века, г. Жирмунский (в заключительной главе книги) помечает связи романтизма первого с современной литературой, как на Западе (Шопенгауэр, Ницше, Рихард Вагнер, Стефан Георге, Ибсен, Метерлинк и т.д., и т.д.), так и в России (Жуковский, Одоевский, Станкевич, Достоевский, Владимир Соловьев и т.д.). И если современная наша критика хочет объективно отнестись к произведениям русских "символистов", таких писателей, как А. Блок, Андрей Белый, не говоря уже о Тютчеве, Сологубе, Мережковском, Вяч. Иванове и многих, многих других, она должна понять связь культурной преемственности между ранним немецким романтизмом и современными нашими символистами. "Генриха Офтердингена" (Новалиса) никто у нас не читает. Но когда, в скором времени, выйдет перевод этого романтического произведения, наши критики, конечно, отметят всю пользу ознакомления русской читающей публики с классическим образчиком немецкого романтизма. А вот когда речь зайдет, ну, например, о новом романе Белого "Петербург", то все с ужасом отвертываются.
Книги, подобные исследованию Жирмунского, должны отучить нашу критику от столь поверхностного отношения к современному символизму. Критикуйте его, относитесь к нему отрицательно, но, по крайней мере, знайте, с кем вы имеете дело, поймите, что это не случайная "модная" декадентщина, а серьезное явление, находящееся в преемственной связи с громадным культурным течением. "Писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным", сказал еще Пушкин. Следственно, приступая к оценке писателя, надо, прежде всего, твердо знать, по какому "закону" его судить. У нас же побивают Андрея Белого, хотя бы, Шмелевым. Отличный писатель г-н Шмелев! Будучи совершенно не согласен с избранным им законом, не буду отрицать, что в пределах "своего закона" Шмелев настоящий писатель, скромный, но подлинный. Однако его натуралистический закон настолько далек от закона символического, что нельзя по нему судить Белого.
У нас же как раз это и проделывают. Отрицать огулом "символический" закон не решаются. Это было бы "некультурно" и "несовременно". И когда дело касается Ибсена, Новалиса, Шлегеля или Достоевского - охотно признают их "литературные" заслуги. Когда говорят о "покойниках", например, об Одоевском, имена романтиков поминаются даже с почтением.
Но как только речь заходит о живых - картина меняется. Современных символистов ругают, не желая замечать их внутренней связи с предшественниками. Как будто они с неба упали! Несчастный "символист" остается "нагишом" и его старательно хлещут по голому телу. В защиту какого-нибудь Сургучева охотно тревожат тени Гоголя и Островского, но разве кто-нибудь вспомнит Лескова, говоря о Ремизове, или Новалиса, говоря о Белом? Одно время "прогрессивная" критика пригрела даже несуществующих "акмеистов", этих мертвых парнасцев современности, пригрела только для того, чтобы "насолить" символистам. Но тогда надо быть логичным и пригреть московских футуристов типа Крученых и Хлебникова. Ведь эти господа действительно не имеют никаких связей ни с романтиками, ни с символистами.
Так на каждом шагу наши критики совершают вопиющую несправедливость. Будем надеяться, что такая несправедливость происходит, главным образом, от плохой осведомленности.
Книга Жирмунского дает основание предполагать, что такой неосведомленности наступает конец.
Впервые опубликовано: Речь. 1914. 6 (19) января. No 5. С. 3.