В мою задачу не входит, конечно, писать историю нововременской театральной критики. Это дело скучное и в высокой степени бесполезное. Я просто возьму на выдержку несколько последних номеров газеты. Вот, например, что писал, всего какой-нибудь месяц назад, г. Буренин о драмах Чехова:
"Надо же наконец сказать правду: г. Чехов, при всем его беллетристическом таланте, является драматургом не только слабым, но почти курьезным, в достаточной мере пустым, вялым, однообразным, не понимающим или не признающим серьезного, основного значения комедии и драмы давать поучения или в комически-отрицательных, или в трагических жизненных положениях и образах. Драмы г. Чехова, несмотря на всю их рекламную славу, не могут даже называться драмами: это какие-то, если так можно выразиться, упражнения в будто бы естественных, а в сущности книжно выдуманных, иногда прямо глупых и почти всегда бессодержательных разговорах" ("Нов. Вр." No 10079).
Итак, г. Буренин -- против Чехова. Ну что ж, надо уважать всякое мнение. Очевидно, что Чехов отметается не ради врожденной привычки все хаять, а, может быть, для уготовления пути другим современным течениям в области театра. Может быть, "Новое Время" благосклонно относится к сделанным недавно попыткам возродить на современной сцене античные трагедии? О, конечно, нет. Г. Беляев очень авторитетным тоном заявил, что ему "античные трагедии не нужны", а недавно к этому заявлению добавил, что "с греками следует поступить жестоко. Надо прогнать их и завалить вход на сцену камнем" (Нов. Вр. No 10107).
Итак, разговоры Чехова "глупы", греков -- не надо. Если к этому добавить сплошное издевательство над декорациями наших современных, талантливых художников Александра Бенуа, Л. Бакста, А. Головина и К. Коровина, кисло-сладкое отношение г. М. Иванова к Вагнеру и Чайковскому, -- то картина получится "достойная кисти Айвазовского". Все, что только есть талантливого в области театра, -- все встретило отпор со стороны нововременских "je m'en fiche'истов". Я уже не говорю о литературе, о чистом искусстве...
Зато, как я уже сказал выше, всякая мутная, тепловатая жижа должна найти покровительство у "нововременцев".
Недавно, волей-неволей, в бенефис одного второстепенного артиста, дирекции пришлось поставить на сцене Александрийского театра старую мелодраму Александра Дюма-отца -- "Калигула". Завядшая, наивная бутафория легкомысленного Дюма, отчасти потому что ее перевел г. Буренин, встретила сочувствие со стороны г. Энгель-гардта, который посвятил этому, самому, кажется, неудачному произведению Дюма, целый фельетон под заглавием "Классицизм на русской сцене" (Нов. Вр. No 10057).
"Что касается "Калигулы"", говорит автор "Истории русской литературы в XIX веке", "то нельзя согласиться с рецензентами, будто это только мелодрама, хотя смелость, с какою Дюма назвал прямо трагедией свою пьесу, и не оправдана была ею. Пролог -- положительно художествен. Многие сцены и монологи -- удачны, поэтичны, даже античны. "Калигула" смотрится легко. Это ряд картин, которые прежде всего увлекательно красивы, как полотна Семирадского, как "Петроний" Маковского. Это, конечно, идеализованное и общепринятое понимание древности, однако не без известных и весьма удачных попыток внести античный дух на сцену".
Полотна Семирадского и Маковского здесь очень кстати. Это -- такая же общепринятая ординарность, как и "Калигула". Самая подходящая пища для легионов г-д Энгельгардтов, желудки которых переваривают только "жидкую пищу", для этих "гробов повапленных", как огня боящихся сильной жизни, ярких дарований, недюжинных людей...
У Вилльэ-де-Лиль-Адана есть рассказ "Le tueur des cygnes". Сытый буржуа прочитал где-то, что лебеди поют перед смертью свою дивную, лебединую, последнюю песню. И вот, надев непромокаемое пальто, каучуковые сапоги и металлические рукавицы, он тихо подкрался к дремлющим лебедям и свернул некоторым из них белоснежные шеи. И тогда душа издыхающих лебедей вздымалась к неизведанным небесам в песне бессмертной надежды, освобождения и любви.
Трезвый умом доктор внутренне смеялся над этой сентиментальностью, как настоящий ценитель, наслаждаясь лишь тембром лебединого голоса. "Как приятно поощрять искусство!" говорил он про себя, выходя на берег в своем теплом, непромокаемом одеянии.