Когда вы видите у себя на столе громадную книжищу в виде тяжеловесного кирпича, вы поневоле преисполняетесь благоговением. Когда, присмотревшись к обложке, вы замечаете, что автор книги -- не просто такой-то многогрешный "имярек", а "действительный член Императорского Русского Географического Общества, член-сотрудник при Императорском С.-Петербургском Университете и действительный член С.-Петербургского Религиозно-Философского Общества" (сколько больших букв!), -- ваше благоговение удваивается. Наконец, когда в самом низу обложки вы усматриваете присутствие двуглавого орла и штемпель государственной типографии -- той самой, где печатается свод законов, -- вами овладевает настоящий трепет. Вы кладете кирпич на мраморный стол и начинаете дрожащими руками разрезать ХХХ+656 страниц грандиозной книги.
Но как только книга разрезана -- гора сваливается с плеч. Вы успокаиваетесь и вспоминаете одну строку из басни Лафонтена:
"C'etait la diligence -- et personne de dans".
Сложное заглавие ("Борьба за веру. Историко-бытовые очерки и обзор законодательства по старообрядчеству и сектантству в его последовательном развитии с приложением статей закона и Высочайших указов") в вашей голове вдруг упрощается и сводится приблизительно к следующему: "Фельетоны на тему "сектантство", с приложением законов и циркуляров последнего времени".
Некоторые из фельетонов довольно любопытны. Особенно те, в которых автор бесхитростно передает свои непосредственные наблюдения. К сожалению, наблюдения эти разбавлены розовой водицей многоглаголания и лишены всякого теоретического и исторического освещения. Так, например, хлыстов автор считает какими-то милыми и невинными детьми. В метафизику хлыстовства, берущего свое начало из мутных источников сиро-халдейского гнозиса и богумильства, автор не входит. Капитальный труд немецкого ученого Карла Грасса остался ему, по-видимому, неизвестным. Но без понимания самого духа хлыстовства и его первоисточников разговоры о нем превращаются в чисто-внешние описания некоторых "бытовых, экономических и социальных" особенностей секты, что в достаточной мере неинтересно, потому что слишком известно.
Еще менее поучительна статья автора под громким заглавием: "Старообрядчество и сектантство пред запросами наших дней". На двадцати страничках автор излагает "философию и историю" старообрядчества для... детей младшего возраста. Русская литература о старообрядстве довольно богата. Существуют и серьезные, вполне научные исследования. Укажу для примера на труды проф. Голубинского и проф. Каптерева. Но "действительный член Императорского географического общества" и проч., и проч., как-то недолюбливает серьезных книг! Он предпочитает милую и наивную "отсебятину". Было бы "благородно" -- и дело в шляпе.
Так, к великому нашему удивлению, мы узнаем, что белое духовенство древней Руси было самым передовым элементом русского общества, что священники XVI века были "печальниками о народных нуждах, миротворцами в народных волнениях, заступниками невинных и слабых".
Открываем "Стоглав" и читаем: "Ставленники, хотящие в дьяконы и попы ставиться, грамоте мало умеют... Когда святители их спрашивают, почему они мало умеют грамоте, они отвечают: мы-де учились у своих отцов, а больше нам учиться негде..." (гл. 25-я). А благочестивый Максим Грек прямо в ужас приходит от настроений в среде духовенства и монашества. "Нет ни одного, -- говорит он про попов, -- кто бы учил прилежно, наказывал бесчинных, утешал малодушных, защищал немощных. Все великими дарами готовы купить священство, чтобы жить во всяком покое, славе и отраде... Наши пастыри сделались бесчувственнее камней..."
Как видит читатель, показания Максима Грека и "Стоглава"... несколько расходятся с показаниями "действительного члена религиозно-философского общества".
С неменьшим удивлением мы узнаем далее, что "до Никона церковь не была в подчинении и служении у правительства ", т.е. другими словами, что задача Никона состояла в том, чтобы подчинить церковь светской власти.