В сущности, по своему миросозерцанию Боборыкин плоть от плоти русской интеллигенции. Он -- позитивист старого типа, сторонник социологической эволюции, точного знания и т.д. и т.д. Так же как рядовая интеллигенция, Боборыкин -- враг метафизики и всяческой мистики. В связи с этим, он всю свою жизнь шел против традиции подлинной русской литературы, сущность которой -- символизм. Реализму русских классиков -- Боборыкин противопоставлял натурализм. А это две вещи разные. Реализм всегда символичен. Для него эмпирическая действительность есть отражение действительности более реальной, лежащей за пределами явлений. Каждое явление для него как бы просвет в вечность. Если идеализм двоит мир, ставит между вещью и ее сущностью, между явлением и его реальностью непереступаемую грань, то символизм строит от явлений к реальности бесконечную, иерархическую лестницу; точка упора ее здесь, на земле, в мире явлений, но сама она воздымается к небу, как бы соединяя бесчисленным рядом ступеней оба мира. Поэтому "истинное символическое искусство, -- как говорит Вяч. Иванов, -- прикасается к области религии, поскольку религия есть прежде всего чувствование связи всего сущего и смысла всяческой жизни" (см. его книгу "По звездам". Спб., 1909 г., стр. 248). Дело, конечно, не в положительном религиозном содержании. Религиозная проповедь -- за пределами литературы. Гоголь, Достоевский, Толстой могут совершенно расходиться в своем отношении к религии, к ее содержанию. Их объединяет единство мироощущения, гностическое проникновение за пределы явлений. Эмпирическая действительность для них не есть нечто раз навсегда данное, его же не прейдеши, а как бы точка отправления от реального к реальнейшему. Седьмой вселенский собор так формулировал настоящее отношение к "Образу": "честь, воздаваемая образу, переходит к первообразному, и поклоняющийся иконе -- поклоняется существу, изображенному на ней" (см. "Книгу Правил"). Если природа -- храм и в этом храме человек проходит через лес символов, если понимать образ в подлинном смысле "подобия", то формула седьмого собора подходит к определению символического реализма. Подобие всегда связано с существом.
Отцы собора, утверждая истинное, а не воображаемое, воплощение Бога-Слова, исходили из очень определенно формулированного догматического вероучения о "Существе". Поэтому метод их был, так сказать, метод "нисхождения", от существа к подобию.
Символический реализм, о котором мы говорим, не предполагает непременно уже определенно формулированного знания-гнозиса о "существе". Это как бы метод "восхождения" от подобия к существу, ощущение мира как тайны, раскрытие которой невозможно без утверждения связи подобий с существом.
"Преступление и наказание" роман нравов. А.Ф. Кони отметил даже, в одной из своих речей, значение этого романа для понимания психологии преступника, для изучения судебной обстановки.
И это верно. "Преступление и наказание" дает как раз то, что каждый от романа требует, то, что каждый в нем видит. Капля воды может быть просто частичкой той влаги, которую кухарка из-под крана льет в самовар, может быть химическим соединением Н2О, исходной точкой биологии, целым миром простейших животных или, наконец, одной из четырех стихий, таинственное изъяснение которых дали, напр., неоплатоники. Здесь "неодинаковость духовного взора", как говорит Дионисий Ареопагит. Такая неодинаковость имеет своим следствием как бы естественный эзотеризм, естественную иерархию знания -- гнозиса. "Не у всех есть знание" (гнозис), говорит ап. Павел (I Кор. VIII, 7). Достоевский, конечно, в известном смысле гностик, и его творчество само по себе есть уже некоторая "тайна", раскрывающаяся не сразу и не всем.
Эмпирически -- старушонка-процентщица просто не существует. Она ожила только тогда, когда Раскольников убил ее, совершив в социальном отношении, может быть, даже полезное действие, когда он нарушил вечную норму "не убий", поколебал тонкие нити, связующие старушонку с подлинным ликом человеческим.
Свобода столкнулась с нормой, и роман нравов уплыл из плоскости социальной правды в плоскость религиозную.
"Натурализм" -- детище совсем другого мироощущения. Натуралист все видит в плоскости. Он не признает третьего, глубинного, измерения. Мир исчерпывается тем, что видят все, подлинное видение заменяется внешней наблюдательностью. "Умение видеть, -- говорит А. Белый, -- есть умение понимать в образах их вечный смысл, их идею" (Символизм, 171).
"Натуралист" отрицает подобия, потому что не признает сущности. Все явления для него априори одинаково ценны. Для своих целей он выбирает те, которые более занимательны, и старается воспроизвести их с наибольшим техническим совершенством.
Особенно процветает натурализм в живописи. Маленькие голландские мастера XVII века навсегда останутся в истории искусства. Они с недосягаемым совершенством воплотили на своих картинах внешний быт своего времени, его обыденную красоту. Это в некотором роде художественная этнография.