Да, это отрадно. Но почему же не отрадно осуществлять новые формы жизни не на бумаге только? И почему вот эту самую нигилистку нельзя посадить за пиршественный стол "творцов"?
"Сапоги выше Шекспира" -- глупо, как теория. А Лев Толстой изругал Шекспира ругательски и начал шить сапоги. Я видел сшитые им для Фета сапоги. Хранятся под стеклянным колпаком в Москве, у И.С. Остроухова. Сапоги, как сапоги. Но представьте себе, г-жа Чеботаревская, что вторая половина жизни Льва Толстого, начавшаяся со: "В чем моя вера" и кончившаяся знаменитым уходом -- воистину прекрасна! Эта жизнь стоит гениальной поэмы, а не только романов, переведенных Александрой или Анастасией Чеботаревской.
Дмитрий Крючков, уже совершенно захлебываясь, описывает красоту иноческой жизни на далеком севере. Начав с футуризма, со "смелого бунта", Крючков начинает тяготеть к "реставрации" и не сегодня-завтра бросится в объятия Флоренского, Эрна, Булгакова и Комп. Но не в том дело. Жажда красоты действительно живет в простецких душах северных иноков. И эту жажду они удовлетворяют в великолепном, но застывшем творчестве вековой истории русского народа. Так сказать, в музее русской красоты. Однако никогда эти простецкие души о красоте не думают, как вот думает г. Крючков. Они к ней льнут не как к красоте, а как к правде и действенной истине. Пусть эта истина уже бездвижна. Но важен их порыв. И он прекрасен. А вот размышления г-на Крючкова над исторической красотой, которая превратилась из правды в "красоту" для душ утонченных, а не простецких -- фальшивы, риторичны и отвратительны. Потому что погрязший в чернильную красоту Крючков подменил жизненное творчество бумажным и в своем эго-футуризме, в своем хилом индивидуализме совершенно забыл, что творит не только личность, а и коллектив, что творчество народных масс может быть прекраснее, аристократичнее, нежели сонет Габриэля Д'Аннунцио, и что только ощущать измотанными нервами все "изломы и изгибы" -- не значит творить. Потому что творить -- значит действовать, а ощущать красоту -- значит созерцать.
И если те русские народные массы, которые создали великолепный музей иноческой жизни, теперь, на первый взгляд, заняты уродливым утилитаризмом, то это только на первый взгляд уставшего эстета. И та толпа, что льнет к братцу Иванушке, основывает всяческие секты, и та, что устраивает "кооперации" (простите, г-жа Чеботаревская, за столь житейское слово!), что несет свои гроши на поддержание рабочих газет, творит жизнь, создает красоту. Потому что стремится к правде и вырывается из старых форм жизни. И что значит перед этим громадным фактом статьи г-на Рогачевского и обиды, нанесенные кому-то в нашей литературке?
Если Мережковский "с друзьями" восстали против однобокого эстетизма, против удушающего эстетизма, если они, пусть неавторитетно, юродиво, даже несправедливо (какая же справедливость в борьбе? И разве борьба не прекрасна?) выше красоты в кавычках поставили правду, то есть красоту без кавычек, признали, что личность вне общественности становится египетской мумией, потому что только в движении и действии красота, -- то почему же они предатели? Думаю, и сама г-жа Чеботаревская не откажется признать, что мы знаем подлинную цену и неувядаемую славу не только Тютчева, но и Сологуба, которого я, по крайней мере, я, рядовой, бездарный "Рогачевский", не обинуясь ставлю рядом с Чеховым. Но так же, как у Чехова меня огорчает тяготение к будням и обывательщине, так же в Сологубе меня огорчает его суета, его 39 городов, его возня с несуществующими врагами, дешевка его "любвей над безднами".
Сологуб заслужил лучшей участи. Настоящей свободы и тишины. А он, вместо того, чтобы серьезно бороться с серьезным врагом, все время обижается, читает газетные вырезки со своим именем, спорит с N и NN., и кроме враждебной ему "литературки" ничего не видит. Лучше совсем не издавать дневников писателей, нежели наполнять их пустяками, потому что эти пустяки заставляют думать, что сказать этим писателям, в сущности, нечего. Что писатели-художники -- безгласны не случайно.
И разве не трагично, что Сологуб докатился до Струве, продал свою истинную, творческую свободу за чечевичную похлебку "культурной свободы" Струве? Чтобы объяснить свое "воздержание" в истории с Розановым, Струве написал длиннейшую статью о "самоценности мысли" и "драгоценности культуры". Но ведь воробья на мякине не проведешь. Знаем мы цену этому либерализму, оздоровляющему власть, мечтающему об империализме и украшающему Великую Россию различными музеями древностей: тут и лампады XVI века, и при них хранителями Булгаков с Эрном, тут музей изящного слова, и при нем хранителем В.Я. Брюсов, знаток античного мира. Романы Белого для этого музея уже не подходят. Да я не думаю, чтобы и сам Сологуб был очень ко двору в "Русской Мысли".
И это Сологубу нравится? Нравится этот буржуазный салон, где культурные люди разговаривают ради разговора?
Не верю, Сологуб ухватился за фалды Струве, чтобы пустить стрелу в своего врага. Но стрела-то бумажная.
Когда уезжаешь из гостиницы и вещи уже вынесены, начинаешь осматривать комнату, не забыл ли чего. Раскрываешь ящики стола, заглядываешь в шкаф, -- нет, ничего не забыто. Остались какие-то уродливые коробки, баночки, бумажки.