23 декабря 1909 года в Ясную Поляну приехал студент В.Ф. Булгаков.
Приехал и остался там до самого "ухода" Льва Николаевича.
Он привез Толстому на просмотр свою рукопись о "христианской этике".
Толстой ее прочел и одобрил. Юноша, вероятно, ему понравился. Гусева у Льва Николаевича отняли, работы по изданию "Мыслей на каждый день" и по переписке с многочисленными корреспондентами была уйма, Александра Львовна прихварывала, в Ясной Поляне вообще настроение было тревожное, и тихий, скромный юноша пришелся очень кстати. Он оказал много услуг Толстому, за что и был вознагражден сторицей: Толстой выказал ему искреннее расположение. Это видно по только что напечатанному дневнику Булгакова. Написан дневник очень скромно, о себе Булгаков старается говорить как можно меньше. Но по всему заметно, что Толстой любил своего секретаря, относился к нему не только как к "ученику", не стеснялся, что ли, перед ним. Поэтому дневник Булгакова совсем особенный.
Озаглавлен он "У Л.Н. Толстого в последний год его жизни".
Принимаясь за чтение, я боялся, что встречу описания семейной драмы, разговоры о причинах "ухода" и т.д. Но этого ничего там нет. В начале своего пребывания в Ясной Поляне Булгаков был, очевидно, не в курсе дела, а потом сознательно избегал говорить на столь тяжелую и трудную тему. И хорошо сделал. Книга от этого, несомненно, выиграла, потому что, по совести говоря, никому из нас, оставшихся в живых, не пристало быть судьей в таком деле. Книга светлая, хорошая. Прочитав первые страницы, невозможно отложить книгу, не окончив ее. В ней нет пафоса, высокопарных описаний, "жестов и слов" "великого гения", но нет и фамильярности. Образ Толстого получается, по всем видимостям, подлинный, близкий к правде. Толстой как бы перед нашими глазами подводит итоги своей долгой жизни. Итоги эти так же прекрасны, как вся его жизнь.
В том-то и обаятельность Толстого, что внутреннее благородство его личности, благолепие его духовной жизни прекрасны для нас сами по себе, вне идейных согласий или несогласий с его учением.
Путь нравственного очищения, самоуглубления, был для Толстого, может быть, тяжелее, чем для кого бы то ни было. Слишком он был, во всех смыслах, богат, чтобы с легкостью "раздать свои богатства". Слишком он был, в самых корнях своих, "недобродетелен", чтобы суметь, без крайнего напряжения всех своих духовных сил, дойти до того преображенного состояния, в котором он кончил свою жизнь.
И когда знакомишься, день за днем, со всеми мелочами жизни этого поразительного человека, -- понимаешь все значение его "ухода".
Восемьдесят два года было Толстому, когда Булгаков стал его секретарем. Кажется, вот возраст спокойного, умудренного созерцания, примирения с собой, со своими слабостями, возраст покорности. Но Толстой жил полной жизнью, все время бесстрашно предъявлял к себе самые суровые требования, мятежно боролся со своей непоследовательностью.