В заграничной печати за последнее время появляется довольно много политических статей Льва Толстого. Если они по размеру не превышают газетного фельетона, то печатаются обыкновенно в один и тот же день на пяти языках, в Вене, Риме, Лондоне и Париже. Техника чисто американская.
В годину переживаемых нами бедствий, когда начинает казаться. что кривда останется непобежденной, когда в русском обществе, несомненно, проявляется усталость и когда всякий голос одобрения получает свою реальную цену, Толстой при помощи последнего слова культурного "американизма" выступает против освободительного движения. С какой-то непонятной жестокостью наводняет он Европу своими недобрыми, пропитанными духом раздражения статьями. Как будто цель автора - отвратить Европу от русского общественного движения. Ту самую Европу, которая занята своими автомобилями, скачками, Марокками, ростовщическими ссудами русскому правительству. Как будто Европа настолько увлечена русским освободительным движением, что на нее пора вылить ушат холодной воды.
Смешно отрицать громадную цену теоретических сочинений Толстого. "Царство Божие внутри вас" не могло не произвести впечатления даже на людей, несогласных с идеями Толстого. Здесь -столько святого гнева и неподдельной искренности. Антиномии социальной и государственной жизни выявлены здесь с такой беспощадностью, что читатель не мог не задуматься, не остановиться в недоумении. В слишком бессознательное преклонение перед прогрессом, культурой и т.д., и т.д. Толстой вносил свет сознания. Самые основы человеческого общения подверглись новому суровому пересмотру, и люди почувствовали, сколько омертвевших, ненужных членов мешают расти человеческому организму. "Фетишизм", слепое преклонение перед идолом прогресса, как будто в прогрессе все свято, после Толстого стало просто невозможным. Хоть на одну секунду, но люди остановились, пережили точку "неделания". Но пережив эту точку, они пошли дальше, приняв от учителя с великой благодарностью свет его сознания. Самодовольные и самоуверенные реформаторы получили серьезное предостережение.
Люди, человечество пошли дальше. А Толстой остался на месте. Хуже того, он пошел назад.
Прежде казалось, что Толстой влечет в какие-то неведомые дали, что он зовет вперед, в будущее, именно будущее царство Божие на земле, где все будут счастливы, свободны, где не будет насилия, полиции, судов, проституции, к какому-то торжественному заключению истории, человеческой культуры. Но теперь эти иллюзии исчезли как дым. Для всех стало ясным, что идеал Толстого не впереди, а позади нас, что он враг движения, что его столь страшный для русской цензуры анархизм - величайшая реакция.
Вот что говорит Толстой в "Письме к китайцу" ("Le Courrier Europeen" от 30 ноября): "Китайцам надо жить так, как они жили до сих пор, своей мирной, трудолюбивой, земледельческой жизнью, следуя трем началам своих трех религий: 1) освобождение от всякой человеческой власти (Конфуций); 2) не делай другому чего не желаешь себе (Тао); 3) смиряйся и будь покорен (Будда)".
Отсюда Толстой выводит совет и для нас, русских: "Надо жить мирной земледельческой жизнью, без возмущения против совершаемых над нами насилий. Главное в том, чтобы в этих насилиях не участвовать".
Итак, будущее блаженство людей не впереди нас, а позади. Оно уже осуществлено в серединном царстве, в этом желтолицем муравейнике, где личность убита, где нет живого движения, а мертвенное бездвижное отупение. Анархист-индивидуалист, ставящий во главу угла абсолютную, божественную личность, приходит к безликому, безличному муравейнику. Герцен, этот раздвоенный, несчастный страдалец, переживший тяжелое разочарование двух "неудавшихся" революций, приходил когда-то в отчаяние при мысли о "китаизации Европы". "Если в Европе не произойдет какой-нибудь неожиданный переворот, - говорил он, - который возродит человеческую личность и даст ей силу победить мещанство, то, несмотря на свои благородные антецеденты и свое христианство, Европа сделается Китаем".
Отчаяние этого скептика доходило до того, что он восклицал: "Помилуйте, к чему же вся история? Да и все на свете к чему? Что касается истории, то я ее не делаю и потому за нее не отвечаю".
Но Герцен был "скептик". Толстой может сказать, что Герцен "забыл Бога". В своей последней статье о "смысле русской революции" он говорит: "Причины раздраженного, непрочного и грозящего всякого рода опасностями положения всех христианских народов и того ужасного положения, в котором находится теперь ошалевший, озверевший в некоторых своих частях русский народ - все могут быть сведены к одной. Люди забыли Бога, т.е. забыли про свое отношение к бесконечному началу жизни, забыли про вытекающее из этого отношения назначение каждого человека, состоящее, прежде всего, в исполнении для себя, для своей души закона, положенного этим началом - Богом".