Но как это ни страшно сказать, забыл-то Бога не Герцен, а именно Толстой. Если Герцен отчаивался, если он доходил до отрицания смысла истории, то именно потому, что все существо его не допускало этой мысли. Он как-то подкожно ощущал, что без веры в историю, в ее вечное движение к конечному завершению жить нельзя. И когда это ощущение пульса истории в нем притуплялось, когда ему казалось, что Европа впадает в "китайский маразм", он ужасался. Отчаяние-то его питалось верой, может быть, недостаточной, но подлинной верой в финальность исторического процесса. "Смысл в истории есть, не может не быть, - как бы говорил он, - но как же я его не вижу!"
Эти мучения "мало верующего" чужды Толстому. Он отрекся от истории, встал вне ее. Мир для него раскололся как бы на две неравные половины. С одной стороны, он, Лев Толстой, всезнающий, всепонимающий "Великий инквизитор" с паствой бессознательных, застывших во времени и в пространстве китайцев, с другой - безумцы, делающие историю, бессознательно верящие в смысл ее, все те, которые по злонравию и неразумности пребывают во лжи и насилии, и стоит только людям сговориться, понять Льва Толстого, и все пойдет как по маслу, безболезненное, мирное житие в китайском муравейнике, опиум буддийского небытия. Он взял личность вне истории, вне человечества, вне движения, и она сейчас же замерла в тупом маразме. Она перестала быть становящейся, как только история лишилась динамики, как только человечество перестало быть становящимся существом.
И такое отношение к человечеству, к истории глубоко безбожно.
Человечество забыло Бога, Герцен забыл Бога, но вот Владимир Соловьев. Не назовет же Толстой и его безбожником?
А Соловьев говорит следующее: "Нельзя же отрицать того факта, что социальный прогресс последних веков совершился в духе человеколюбия и справедливости, т.е. в духе Христовом. Уничтожение пытки и жестоких казней, прекращение, по крайней мере на Западе, всяких гонений на иноверцев и еретиков, уничтожение феодального и крепостного рабства - если все эти христианские преобразования были сделаны неверующими, тем хуже для верующих " ("Об упадке средневекового миросозерцания").
Ограничивая дело человека одной личной жизнью, псевдоиндивидуализм Толстого уперся с логической последовательностью в отрицание не только мирского зла, но и добра, в отрицание мира и истории, в мертвый и мертвящий буддизм или в ницшеанское самообожествление.
Недавно Толстой обругал Шекспира. Со своей точки зрения, очень последовательно. Для Китая - Шекспира не надо. Здесь Толстой встретился с Писаревым. Сапоги выше Шекспира. Молодое, задорное варварство нигилиста встретилось со старческим ослеплением одинокого гения. Рассказав "своими словами" сюжет "Короля Лира", Толстой возмущается его грубостью и нелепостью.
Но что такое этот сюжет и вообще вся внешняя сторона шекспировского театра, как не "культурная" форма, в которую гениальный драматург вложил новое содержание?
Так же, в конце концов, нелепы и сюжеты античных трагедий. Что может быть, с нашей точки зрения, смешнее, как трагедия, построенная на том, что девушка, вопреки запрету царя, похоронила прах своего брата? До чего это условно, грубо и неинтересно. Однако в эти условные, исторические формы Софокл вложил вечное содержание, и настолько современное, что в 1905 г. генерал Трепов запретил представление этой трагедии на сцене Александринского театра.
"Своими словами" Толстой рассказал не трагедию Шекспира, а ее внешнюю "историческую" одежду, то относительное, во что облекается в истории вечная правда. Так же рассказал он и православную литургию (в книге "Царствие Божие"), так же и какую-то оперу (в "Что такое искусство"). Ненависть к преходящим культурным формам, к истории настолько ослепляет Толстого, что он теряет ясность сознания и впадает в какое-то непростительное варварство. Иногда, впрочем, он прощает "историю". Так, к язычнику, эллину Платону, признававшему рабство, он относится снисходительно.