Диалог Платона "Фэдон" был издан с благословения и одобрения Толстого. Однако эллинская культура так и брызжет из произведений Платона, и брызжет не всегда толстовским морализмом.
Диалог "Федры" или "Пир" полны очень неприемлемых вещей. Но Платону Толстой все прощает за идею бессмертия души, высказанную им в "Фэдоне". Однако неужели же у Шекспира Толстой не сумел найти ни одной вечной идеи, ни одной истинно культурной ценности? Культура - великая сберегательница вечных ценностей, завоеванных человечеством. Многие из маловерных испугались за культуру. С. Котляревский в статье своей "Политика и культура", как все "маловерные", испугался, что политика слишком поглощает творческую энергию русского общества. "Новое время" по достоинству оценило этот страх и посвятило хвалебный фельетон маловерному г. Котляревскому. Но если г. Котляревский преисполняется страхом перед столь понятным варварством малых сих, инстинктивно порывающихся к свету, то что сказать о варварстве Льва Толстого, этого величайшего нашего гения? Или гению все позволено?
Даже старик Суворин смутился, когда читал статью Толстого о Шекспире, и в конце концов утешился только тем, что Толстой, мол, гений и, следовательно, возмущаться тут нечего.
Пожалуй, что и так. Гению все позволено, а человечество, почтительно раскланявшись... идет дальше, мимо "гения". Европа так и подумает. Она жадно прочитывает напечатанные на пяти языках квазиполитические статьи Толстого и затем возвращается мирно к своему утреннему кофе. Недавно газета "Le Temps", приведя выдержки из последней статьи Толстого о русской революции, наставительно заметила: "Все это давно надоевшие банальности". И, признаться сказать, почтенная газета, это воплощение всей пошлости и мещанства современной Европы была в данном случае права.
Оставшись один, повторяя из года в год, изо дня в день с какой-то автоматической жестокостью свои советы "сговориться", "покориться", стать Китаем, Толстой отошел от людей, стал одиноким, нежизненным. Он разделяет судьбу всех одиноких гениев. Море жизни ушло от этой песчаной отмели, на которой упорно пребывает Толстой, и газета "Temps" с правом отмечает его банальности.
Как тяжело это зрелище! Как жалко, что в святом пробуждении русского народа Толстой не силах больше принимать участия.
За Толстым своя великая правда свободной личности. Но вне истории свободная личность становится несуществующим миражом, так же как дух, отделенный от плоти.
Среди ужасов насилия, крови и страданий ткет освободительное движение новую ткань истории, в безумном вихре созидает будущее. И если русские люди "забыли Бога", то пусть лучше они пройдут через эту полосу, чем останутся с бездвижным, китайским богом пресного толстовского "добра".
Если они забудут Бога, то Бог их не забудет.
1907 г.