-- Да, ответил он, -- да, Муся, да!
"Было понято нечто и утверждено ими непоколебимо".
Перед лицом смерти, этого великого Нет, Вернер и Муся говорят свое Да. Любовь сильнее смерти.
Смертная казнь хуже смерти, хуже убийства. Это нечто такое, что абсолютно отрицает любовь. Но Вернер и Муся не поколебались и перед этим высшим испытанием, и твердо сказали Любви свое предсмертное Да. Было понято нечто и утверждено ими непоколебимо.
Цыганок, разбойник-душегуб, после братского, последнего лобзания с Мусей, идущий с ней за руку на эшафот -- тоже непоколебимо это понял. Не понял только эстонский мужик Янсон, потому что он умер до казни, так же как умерли и те, кто эту казнь совершали. Не всем дано достигнуть высших ступеней душевного просветления. Много званых и мало избранных. И кажется, что для людей умерших до смерти -- нет бессмертия. Душевная смерть страшнее физической.
"Да, скажут мне, а все-таки рассказ Андреева -- сплошная литература. Жалкие слова спокойно живущего буржуя-писателя, который умиляется страданиями других. Его-то ведь не казнят! А завтра мы опять будем читать: в Москве казнено двое, в Херсоне трое; завтра выйдет новая брошюра о новой Фрумкиной, новом Бердягине!"
Нет. Есть слова, остающиеся словами, и есть слова, становящиеся плотью. После рассказа Андреева, в мире что-то изменилось, пусть на одну йоту, но изменилось. В мире стало больше любви, а зло мира стало еще нестерпимее.
И главное, стало еще яснее, что мы все, "читатели", участники этого совершающегося на наших глазах непоправимого зла.
Своим "литературным" произведением, Андреев, с великой скорбью в душе, совершил подлинное дело любви.
Впервые опубликовано: "Московский еженедельник". 1908. Июнь. No 23. С. 54-57.