Г. Горнфельд сделал мне честь, обратив внимание на статью мою "Конец Горького" [См. статью его "Кончился ли Горький" в сборнике "Книги и люди" (СПб. 1908).]. Очевидно, г. Горнфельд придал ей известное значение, иначе он не стал бы утомлять ее разбором внимание читателей. Это дает мне право ответить уважаемому критику, тем более что ни в какую личную полемику я вдаваться не буду, а постараюсь говорить по существу.
Почти со всеми замечаниями г. Горнфельда я согласен. Я сознаюсь, что заглавие статьи -- "Конец Горького" -- не совсем удачно.
Я готов также признать, что не вся русская критика лежала у ног Горького. Особенно охотно признаю, что "критика покойного "Нового Пути" относилась к Горькому без пагубных эксцессов". Признаться в этом мне тем легче, что именно в "Новом Пути" (окт., 1904 г.) помещена моя статья о Горьком ["Завтрашнее мещанство".], где уже проводится та самая мысль, дальнейшему развитию которой я посвятил свою последнюю статью в "Русской Мысли".
Но, признавая замечания г. Горнфельда, касающиеся меня лично и внешности моей статьи, правильными, я должен заметить, однако, что кроме автора и формы статьи, существует ее содержание. О нем-то мне хотелось бы поговорить, тем более что по существу г. Горнфельд меня ни в чем не опроверг.
I
Я утверждаю следующее: 1) сущность дарования Горького -- бессознательный анархизм. "Босяк" -- тип не только социальный, но и общечеловеческий, тип бессознательного анархиста; 2) анархизм босяка Горького соединяется чисто внешним образом с социализмом; 3) полусознательное, механическое соединение двух непримиримых идей -- материалистического социализма и иррационального анархизма -- пагубно повлияло на творчество Горького, и 4) "Философия" Горького -- общераспространенный, дешевый материализм, лженаучный позитивизм -- философия оппортунизма (sic!), унаследованная от вымирающей буржуазии и находящаяся в резком противоречии с психологией пролетариата.
Говоря о Горьком, я брал его творчество, как яркое выражение коренного противоречия, заложенного в тех революционных силах, которые выступают под знаменем социал-демократии.
В социалистической литературе с утомительным однообразием повторяется мнение, что идеализм -- детище буржуазии. Это ходячее мнение просто неверно. Идеализм, новое религиозное сознание -- удел внеклассовых личностей. Для буржуазии же, как для класса, типичен именно тот претендующий на целостность миросозерцания квазинаучный позитивизм, тот вытекающий из него практический материализм, который теперь по какому-то недоразумению навязывается рабочим массам. Современная Франция, та "престарелая кокотка", которая вызвала справедливый гнев Горького, покоится как раз на философии, которую защищает Горький. Пролетариат только еще пробуждается, и он бессознательно берет на веру эту, как дурную болезнь, унаследованную от буржуазии, философию, но она так же не соответствует его органической сущности, как и старый клерикализм, с его авторитетом и учением о преклонении "властям предержащим". На святой лик пролетариата надели тупую, самодовольную маску буржуа. На примере Горького легче всего проследить, как самый драгоценный материал, -- живая, бунтующая, жаждущая бытия личность, попадая в переделку квазинаучного материализма, хиреет, умаляется, становится плоской, безличной. Иначе и быть не может, потому что революционный пафос в корне своем идеалистичен, я бы даже сказал религиозен. Он весь трагичен и чужд оппортунизма, присущего именно материализму и его детищу -- самодовольной буржуазии.
В современной Европе происходит знаменательное явление: разлад между рабочим классом и социалистической партией. В особенно резких формах этот разлад чувствуется во Франции. Идейному господству партии приходит конец. Непримиримый идеалистичный пафос лучших представителей пролетариата не вяжется с оппортунизмом, которым пропитана современная с.-д. партия на западе. Последовательный материализм по существу своему не может быть непримиримым. Он идейный враг всякого абсолюта, всякого далекого идеала, который, прежде всего, не научен и утопичен. Литтрэ сказал, что "действительность есть остров, окруженный бушующим океаном неизвестности, для исследования которого у нас нет ни лодки, ни паруса..." На этом утверждении осторожного позитивиста покоится вся психология современной торжествующей буржуазии. Но она примирилась с жизнью на своем маленьком островке, и занялась разведением капусты. Упорное, из поколения в поколение, копание в земле заставило ее даже забыть о существовании океана, и всякие попытки построить лодку для его исследования она встречает или смехом, или... штыком. Современная социал-демократия, сама того не замечая, целиком впитала в себя это ограниченное миросозерцание буржуазии, и здесь причина рокового расхождения партии с классом. Класс порывается идти в широкое море, хотя бы и на утлом суденышке, он знает, или, вернее, бессознательно чувствует, что на этом капустном острове ему не ужиться. А партия его осаживает и, во что бы то ни стало, хочет подчинить его своим идеям. Это ей до сих пор и удавалось. Кто осмелится отрицать, что германский пролетариат, находящийся в наиболее тесном общении с партией -- не преисполнен самыми мещанскими аппетитами? Кто не видит, что французский пролетариат, борясь с партией, отстаивает идеи гораздо более широкие, чем его парламентские вожди?
Что русская с.-д. партия чувствует изъяны своих философских предпосылок, их буржуазную, безличную оппортунистичность -- видно из беспомощного стремления как-нибудь подпереть социализм ницшеанством. Не только г. Луначарский, но и Горький возятся с идеей сверх-человека, самой наивной и анти-социальной, которая только может быть. Сводя жизнь к игре социальных и экономических факторов, т.е. к безличному благодушному оппортунизму, идеологи социал-демократы стараются сохранить личность хотя бы в виде будущего сверх-человека, этого "барина", который приедет и "всех рассудит". Этот сверхчеловек, или, вернее, эта наивная вера в грядущего сверх-человека -- нечто иное, как продукт психологической потребности выйти из безличной цепи причинности, вечной человеческой потребности верить. Как ни наивна эта вера -- она очень ценна, она -- доказательство невозможности для живого человека пребывать в духоте буржуазной лженаучности, того позитивизма, который незаметно, от скромного признания непознаваемого перешел к грубому его отрицанию. Современный социализм, как жизненное, реальное явление, оказывается глубже, шире, святее того устаревшего философского механизма, в который его тщательно втискивают идеологи партии. Горький, по моему мнению, одна из жертв такой механической обработки. На его стихийную натуру надели тяжелые вериги ходячего материализма. Обремененный их тяжестью, он остановился, перестал двигаться. Тут, только тут, я и вижу конец Горького. Для возрождения ему надо бы сбросить эту негодную одежду. Лучше оставаться "босяком". На примере Горького я и старался показать, как ржавчина лже-научности, полусознания разъела громадное дарование Горького, сделала его бессильным. Ведь ясно же, что голос нынешнего Горького потерял свою звучность, что такая серьезная вещь его, как "На дне", имеет в революционном смысле в тысячу раз больше значения, чем сотни полуграмотных брошюрок, манифестов, которые он стал печь, как блины. Поэтому я и утверждал, что если Горький-художник не в силах осветить свое творчество светом истинного сознания, то пусть он лучше слушает только голос своего художественного инстинкта, потому что интуиция Горького выше его сознания, потому что его сознание губит его интуицию, так же как буржуазная философия партии -- губит святую интуицию класса. В России эта несовместимость оппортунистической теории с непримиримой практикой действия пока не столь губительна, потому что мы переживаем острый период борьбы. Но представим себе, что после нескольких лет волнений мы перешли к настоящей буржуазной конституции. Легализованная социал-демократическая партия, конечно, пойдет по западной дорожке парламентаризма, блоков, политических комбинаций, обуржуазивания рабочих масс, если только она вовремя не откажется от своих материалистических предпосылок и не прислушается к "интуиции" пролетариата, который все что угодно, только не материалистичен.