Дружба с Гоголем дала Аксакову много радостей, но также и много горя. Слишком сложен был Гоголь, чтобы простая, прямая натура Аксакова могла понять его до конца. Художественным инстинктом чуял Аксаков величие Гоголя, но открытая душа его порой возмущалась непроницаемой замкнутостью, суровостью и жестокостью Гоголя.
После "Переписки с друзьями" между Аксаковым и Гоголем едва не произошел разрыв. Аксаков тяготел к славянофильству, и не только к подлинному, к славянофильству своего старшего сына, но и к казенному: он был близок с Погодиным. В теории книга Гоголя не должна была его возмущать. Но старику было не до теорий, не до логики. Его "благоволение" к миру и к людям не могло примириться с тем, что ему искренне казалось ханжеством и лицемерием. "Все это от начала до конца ложь, дичь и нелепость", -- писал он Плетневу о книге Гоголя. Он откровенно высказал это самому Гоголю в письме от 9 декабря 1846 г., т.е. тогда, когда книга Гоголя была уже отпечатана, но еще не вышла в свет. С младшим сыном, защитником "Переписки", он начал настоящую полемику. "Я вижу в Гоголе добычу сатанинской гордости, а не христианское смирение". "Он точно помешался, -- писал Аксаков сыну, -- но в самом помешательстве много плутовства. Сумасшедшие бывают плуты и надуватели: это я видел не один раз, и помешательство их делается и жалко, и гадко".
Со стороны Аксакова такое отношение к "Переписке" в конце концов непоследовательно. На эту непоследовательность указывали и Белинский, и Боткин. Белинский говорил: "Словянофилы напрасно сердятся на Гоголя. Им бы вспомнить пословицу: на зеркало неча пенять, коли рожа крива. Они люди неконсеквентные, боящиеся крайних выводов собственного учения, а он человек храбрый, которому нечего терять". Почти то же писал Боткин Краевскому: "Наши словене книгу Гоголя приняли холодно, но это потому только что Гоголь имел храбрость быть последовательным и идти до последних результатов, а семена белены посеяны в нем теми же самыми словенами".
Упреки, по существу, верные, но, конечно, больше относящиеся к теоретику и политику Константину, чем к его отцу. Старик Аксаков был чужд политике. К религии относился скорее с бытовой стороны. Но в нем было много прямодушия, его "благоволение" не допускало крайностей, последних выводов, острой непримиримости. Он испугался за Гоголя, так сказать, по человечеству, в нем было оскорблено чувство горячей привязанности к Гоголю, которого он понимал по-своему.
Впоследствии между Гоголем и Аксаковым восстановились дружеские отношения, а смерть Гоголя и окончательно примирила старика с безумным писателем. Аксаков писал сыновьям после смерти своего великого друга: "Я признаю Гоголя святым, это истинный мученик высокой мысли, мученик нашего времени и в то же время мученик христианства!"
Благоволящее сердце Аксакова жаждало примирения, прощения. Общественное значение "Переписки" от него ускользало. Ему важен был Гоголь -- писатель-реалист, в котором ему страшно не хотелось обмануться. Что-то его коробило, мучило, но точно формулировать своих обвинений он так и не сумел. Гоголь не вмещался в эпос.
Сегодня возрождение Аксакова. Малодоступное "полное собрание" его сочинений сделается сегодня книгой народной, доступной всякому.
За последнее время мы справили много юбилеев, справили серо, неблаголепно, неединодушно. Вокруг имен Тургенева, Толстого, Гоголя загорались споры, обнажились старые распри.
Об Аксакове спорить нечего. От него веет "благоволением", веет первичной мудростью слепого рапсода.
"В природе, -- учил он, -- исчезает презрительная недоверчивость к собственным силам, твердости воли, эта черная немочь души, эпидемия нашего века!"