"Все мы точно любим природу, -- говорит Тургенев, -- по крайней мере, никто не может сказать, что он ее положительно не любит: но и в этой любви часто бывает много эгоизма. А именно: мы любим природу в отношении к нам; мы глядим на нее, как на пьедестал наш. Оттого, между прочим, в так называемых описаниях природы то и дело либо попадаются сравнения с человеческими, душевными движениями, либо простая и ясная передача внешних явлений заменяется рассуждениями по их поводу. Если только через любовь можно приблизиться к природе, то эта любовь должна быть бескорыстна, как всякое истинное чувство: любите природу не в силу того, что она значит по отношению к вам, человеку, а в силу того, что она вам сама по себе мила и дорога -- и вы ее поймете. Ничего не может быть труднее человеку, как отделаться от самого себя и вдуматься в явления природы... Гремите, не сходя с места, всеми громами риторики: вам большого труда это не будет стоить; попробуйте понять и выразить, что происходит хотя бы в птице, которая смолкает перед дождем, и вы увидите, как это нелегко!"
Аксаков относится к природе с истинным бескорыстием, намеренно ничего не вкладывая в нее своего. В противоположность "нервическим, раздражительно-поэтическим личностям", которым больше всего доступен запах красоты, "Аксаков не хитрит, не подмечает ничего необыкновенного, ничего такого, до чего добираются "немногие". Но то, что он видит, видит он ясно и твердой рукой, сильной кистью пишет стройную, широкую картину".
Аксаков так же бескорыстен и благодушно-нетребователен к людям, как и к природе. У него нет никакой психологии, никаких идейных столкновений. Все просто, ясно, все сводится к столкновению даже не личностей, а типов. Как истый бытописатель, нигде, ни одним намеком не выказывает он своих симпатий. Он любит мир, как он есть, и все, что живет в мире близко к природе, возбуждает в нем чувство "благоволения". Его взор -- космический, а не психологический. Порою дедушка-Багров был зверь зверем! Боязнь его гнева создавала вокруг него атмосферу лицемерия. Младшая дочь, Танюша, часами лежала в темной комнате, притворяясь спящей, чтобы не перечить старику, а лицо жены его, Арины Васильевны, так привыкло к притворству, что даже зоркий, ясновидящий Степан Михайлович не мог ничего в нем увидеть. Ради забавы Степан Михайлович женил молодого парня на уродливой девке и тем погубил его жизнь. Со вкусом описав всю историю, бытописатель замечает: "Жаль, очень жаль. Нагрешил Степан Михайлович и сделал он чужое горе из своей радости!" Но горе парня рассказано так, что сердце читателя тронуть не может. Вообще в художественной передаче этой первобытной жизни столько меры, тон книги так мужественно ясен, слог такой точный, прямой, добродушно-русский, с каждой страницы веет таким величавым спокойствием, что читатель положительно не в силах подходить к описываемым событиям с какой-нибудь нравственной оценкой. Так же как мы неспособны осудить Ахиллеса, который с грубостью отвергает смиренную просьбу смертельно раненого Гектора не давать его прах на терзание "псам мирмидонским".
Сохранить последнюю мудрость, высшую объективность нелегко. Это под силу только величайшим гениям! Поэтому Аксаков иногда впадает в идиллию, в излишнее благодушие, которое для того, чтобы оправдать себя, покрывает легкой дымкой изъяны человеческой жизни, умаляет ее трагедию. Порою в сочинениях Аксакова слышится не то Гольдсмит, автор "Векфильдского священника", не то Фос, переводчик Гомера, автор очаровательной идиллии "Луиза", где с таким тонким добродушием описана беспритязательная, простая жизнь пасторской семьи.
Некоторые историки литературы задумывались над тем, почему Аксаков так долго таил в себе свой мощный талант, довольствовался неудачными переводами и незначительными критическими статьями. До шестого десятка он как писатель почти не существовал.
Думается, что причиной тому -- общий ход русской литературы. Аксаков не был творцом новых форм, не был смелым искателем новых путей. То, что таилось в нем, не находило себе выражения, потому что Аксаков не знал формы, в которую он мог бы воплотить свое богатое художественное содержание.
Как верно заметил А.Г. Горнфельд, "Аксаков родился несколько раньше своего времени".
Настоящий "реалист-бытовик", выросший в деревенской глуши, под святочные песни крестьян и рассказы ключницы Пелагеи, Аксаков не мог удовлетвориться господствовавшим во дни его юности сентиментальным направлением Карамзина. Инстинктивно он встал на сторону Шишкова. Ему казалось, что рассуждения "о старом и новом слоге" совпадают с теми неясными мыслями, которые бродили в его юношеской голове.
Так же чужд был он впоследствии и романтической школе. Где-то Аксаков признается, что полемика его с Полевым была чисто личного свойства. Но, конечно, не случайно возникли враждебные отношения между будущим реалистом Аксаковым и проповедником романтизма Полевым.
Гоголь раскрыл глаза Аксакову, объяснил ему его самого.