Типично русское, дворянское имение.
Здесь бывали у хлебосольных хозяев Хомяков, Самарин, Загоскин, Щепкин, здесь бывал и Тургенев, но самым дорогим и постоянным гостем считался Н.В. Гоголь, для которого в Абрамцеве была своя комната, в верхнем этаже, рядом с кабинетом Константина Сергеевича. Здесь Гоголь гулял по рощам и забавлялся тем, что, находя грибы, подкладывал их на дорожку, по которой должен был возвращаться домой подслеповатый хозяин дома. Здесь в 1849 г. Гоголь прочел первую главу второго тома "Мертвых душ". В последний раз Гоголь посетил Абрамцево, как точно отмечает хозяин, в октябре месяце 1851 г., за три месяца и 17 дней до своей смерти [Впоследствии Абрамцево было приобретено Е.Г. Мамонтовой. Из литературного центра оно превратилось в центр художественный. В нем подолгу живали Антокольский, братья Васнецовы, Кузнецов, Коровин, Остроухое, Поленов, Репин, Суриков, Серов. Здесь же, под наблюдением Виктора М Васнецова и В.Д. Поленова, сооружена небольшая церковка по образцу новогородского собора Спаса Нередицкого XI в.].
Лучшей обстановки для литературного труда желать нельзя. Дружная, культурная семья, близость Москвы, с которой постоянно поддерживались связи, скромная, благородная природа средней полосы России...
Но это все обстановка. Материал для творчества набирался не здесь. Он был собран раз навсегда в детстве, в молодости, там, далеко, за Волгой.
Эти впечатления пережили почти двадцатилетнюю, безалаберную жизнь в Москве, с обедами, театром, клубом, картами, проигрышами, литературными и всяческими сплетнями, нелепой службой в цензуре, которая кончилась вынужденной отставкой за недостаток строгости, директорством в Константиновском межевом институте. Пережили двадцать лет русской "культурно-обывательской" жизни в средневысшем кругу неряшливой, хлебосольной Москвы Николаевской эпохи. Связи с идейно-общественной Москвой у Аксакова образовались поздно, главным образом через сыновей. Иван Сергеевич пишет про своего друга и отца, "отесиньку", как его называли в семье, что он был совершенно чужд гражданским интересам, относился к ним индифферентно: природа и литература были главные его интересы. Даже Отечественная война, когда Сергею Тимофееичу Аксакову шел уже 22 год, не оставила в нем особенных воспоминаний. Политикой он не занимался вовсе и, конечно, не из каких-либо побочных соображений. Просто, эта деятельность абсолютно его не интересовала, так же, как всякие теоретические, отвлеченные споры. Он не был приспособлен к общественной деятельности ни практически, ни теоретически. Всякая политика есть проявление воли, связанное с отрицанием одного, утверждением другого, стремлением выйти из старого быта, изменить окружающую жизнь и людей. Аксакову были чужды такие стремления. Он был весь в быту, созерцатель великого процесса жизни, человека в мире и природе. Хомяков верно отметил характерную черту Аксакова -- человека и художника: неизменное чувство благоволения и любви, -- "любви, благодарной небу за каждый его светлый луч, жизни -- за каждую ее улыбку, и всякому доброму человеку -- за всякий добрый его привет".
Жизненный упор Аксакова был невероятный. Незадолго до кончины, летом 1858 г., опасно больной, полуслепой, он писал сыну: "Хотел было поудить рыбу, да пошел дождь", а буквально за месяц до его смерти старший сын его читал в публичном заседании Общества любителей российской словесности отрывок из повести "Наташа", написанной на смертном одре. Жизнерадостный, бодрый "Очерк зимнего дня" подписан декабрем 1858 г.
Ничто не могло изгнать из молодой души Аксакова любовь, весну, природу -- все, чем прекрасен Божий мир. Ничто не могло заглушить в нем навеки запечатлевшихся воспоминаний детства и молодости, которыми он жил до последнего своего вздоха. Все, что он написал, -- это воспоминания о прошлом, о прошлых фактах и впечатлениях. "Я написал записки об уженье рыбы для освежения моих воспоминаний, для собственного удовольствия", -- говорит он во вступлении к "Запискам". Правда, удить он продолжал до самой смерти, дополняя последующие издания "Записок" новыми наблюдениями. Вся передняя Абрамцевского дома была заставлена рыболовными снастями, среди которых выделялась удочка под названием "Леди", с лесой, сплетенной из волос одной почитательницы. Но это позднее ужение было лишь воспоминанием: "Никто в старости не делался настоящим рыболовом, если не был им смолоду". "Деревня не подмосковная, далекая деревня, -- в ней только можно чувствовать полную, не оскорбленную людьми жизнь природы. Туда бежать от праздности, пустоты и недостатка внутренних интересов; туда же бежать от неугомонной внешней деятельности, мелочных, своекорыстных хлопот, бесплодных, бесполезных, хотя и добросовестных мыслей, забот и попечений. Природа вступит в вечные права свои, вы услышите ее голос, заглушенный на время суетней, хлопотней, смехом, криком и всею пошлостью человеческой речи. Вместе с благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе. Неприметно, мало-помалу, рассеется это недовольство собою, эта презренная недоверчивость к собственным силам, твердости воли и чистоте помышлений -- эта эпидемия нашего века, эта черная немочь нашей души, чуждая здоровой натуре русского человека, но заглядывающая и к нам, за грехи наши..."
"Записки ружейного охотника" уже прямо относятся к далекому прошлому, к охоте в Оренбургской губернии в 20-х годах XIX в., а затем Аксаков переходит и к "воспоминаниям" в техническом смысле этого слова, к "Семейной хронике" [Первый отрывок относится к <18>40 г. Напечатан он был в "Московском сборнике", 1846 г.].
Но каково все-таки отношение Аксакова к природе? Глубоко эпическое, спокойное, мудрое. Натура пылкая и страстная, он, конечно, относился к природе иначе во времена непосредственного общения с нею, когда он удил в первый раз на реке Деме, а позднее ходил с ружьем по Оренбургским степям -- словом, в ту эпоху, когда он на всю жизнь запасался впечатлениями. Аксаков был тогда не только созерцателем, но и лицом действующим. С годами болезни умерили его пыл, обуздали страсти, и в писателе выработалось то спокойное, объективное отношение к жизни, которое так прельщает его читателей. Сын, Иван Сергеевич не раз говаривал отцу, что если бы он вздумал писать "Семейную хронику" лет сорока или сорока пяти, то она вышла бы хуже: краски были бы слишком ярки. Нужно было несколько отойти от природы, превратиться в слепого рапсода, чтобы с гомеровской мудростью рассказать о жизни прошлого, о незабвенных впечатлениях юности.
Другой знаменитый охотник, И.С. Тургенев, сказал много проникновенного об Аксакове в своем небольшом "письме к одному из издателей "Современника", тоже охотнику, Н.А. Некрасову. Поводом послужили "Записки ружейного охотника Оренбургской губернии", которые скромный автор выпустил под буквами С. А -- в.