Люди, охраняющие старину и получающие всякие Formenschatz'ы [Разнообразной формы сокровища (нем.)], почему-то пренебрежительно относятся ко всему современному, видя в нем одну моду, одно ломание.
Не спорю, во всем новом есть известный пересол, следствие вполне законного и понятного увлечения одних и вполне незаконного, но очень понятного подражания других. Общедоступное декадентство имеет много глупого и скучного. Но смешно из-за деревьев не видеть леса. Смешно быть настолько слепым в историческом смысле, чтобы не отличать в окружающем нас движении здорового ядра от той шелухи, которая разнесется по ветру и погибнет, засоряя глаза близоруким. Нельзя видеть в эмансипационном движении 60-х годов лишь стриженых студенток. Нельзя видеть в новых методах борьбы с бактериями лишь неудавшийся туберкулин Коха. Отыскивать "жемчужное зерно" чистого искусства в навозной куче претенциозных потуг разных бездарностей -- дело тяжелое и неприятное. Но для человека истинно культурного этот труд не должен служить препятствием. Любители "форменшатцов" забывают, что в истории искусства попадают лишь таланты, все посредственное отметается временем. Очень легко составить библиотеку из классических произведений, поставить у себя на полочке Гомера. Данте, Гете. Толстого и фыркать на все остальное. но это слишком легкое занятие человека, в сущности, далеко стоящего от жизни и мало любящего искусство.
Часто слышатся голоса, особенно у нас, что театр падает, потому что нечего ставить. Литература иссякла. И потому нас снова и снова угощают Мольером, Шекспиром или Шиллером. Но при этом забывают, что иссякла вовсе не литература, а известная, очень узенькая форма театральных представлений. Громадные, тяжеловесные дворцы -- театры с зажиревшим составом любимцев публики -- больше никому не нужны, кроме наивных провинциальных душ, которым импонирует позолота театральной залы и репутация "заслуженных артистов". Жизнь из этих театров ушла, и оживить их ничто не может. Новая драматургия будет искать и ищет новых форм и условий для своего воплощения. Известному французскому композитору Шарпантье пришла в голову мысль создать совершенно новый тип театра, в котором молодое поколение рабочего Парижа находило бы себе место действительного развлечения и веселия. Когда газетные интервьюеры спросили Шарпантье, есть ли у него для осуществления проекта деньги, пьесы и исполнители, он ответил, что у него нет ничего, кроме доброго желания. Ответ может показаться на первый взгляд смешным, однако весьма вероятно, что затея его осуществится, так как в ней чувствуется жизненное начало.
Уже теперь во вновь проектированную народную консерваторию записалось несколько сот слушателей из рабочих, и такие музыканты, как Пюньо, выразили желание безвозмездно в ней преподавать, а вся литературная молодежь Парижа наперерыв спешит на помощь Шарпантье и мечтает о том, чтобы писать и работать для этого театра.
Да это и понятно. Разве можно хоть минуту сомневаться в том, что в таком <театре> и для такого театра весело и приятно работать, тогда как одна перспектива только представить свою пьесу вместе с Ростаном на усмотрение Сары Бернар или вместе с Потапенкой на усмотрение литературно-театрального комитета может причинить жестокую морскую болезнь.
Да, жизненность, своевременность и свобода -- великое дело для искусства. Что там ни говори, а оно живет и проявляет свою силу только тогда, когда оно попадает в толпу. Иначе оно, как устрица и сигары, рискует стать предметом наслаждения для самого безнадежного класса -- для денежной буржуазии. Особенно сильно замечается это неприятное явление у нас, в России. На Западе общественная жизнь настолько интенсивна, "дары культуры" сравнительно настолько общедоступны, что искусство не может не играть роли в общественной жизни, и мы в настоящее время присутствуем при постепенной демократизации искусства, причем в отличие от России этот процесс происходит без всяких компромиссов со стороны художника, без всяких "передвижнических" начал. Не то у нас. Искусство поощряется и ценится у нас лишь одной богатой буржуазией; аристократия, за редкими исключениями, абсолютно невежественна и ничего не поощряет, лица же так называемых интеллигентных профессий поголовно заняты политикой. И вот художник волей-неволей сосредоточивает свою деятельность на удовлетворении эстетических потребностей буржуазного класса общества. Он пишет милые акварельки, которые вешаются в набитой всякими безделушками комнате, рядом с триптихом кёльнской школы и офортом Сююнье, он компонует ex libris для коллекционера русских книг эпохи Анны Иоанновны или афишу для придворного театра. Все продукты его творчества предназначаются и живут в оранжерейной обстановке и, вынесенные на воздух, становятся бледными и жалкими. Винить в этом художника не приходится. Уж слишком неприглядны условия его творчества.
Пока не обновится у нас внешняя обстановка общественной жизни -- русскому искусству суждено чахнуть в душных парниках наших неказистых огородов. Весь широкий класс русской интеллигенции так захвачен идеей завоевания социальных реформ, что всякое занятие, непосредственно не связанное с политической пропагандой, ему кажется праздной забавой, а художники -- бездельниками, дармоедами. Такое отношение общества раздражает художника -- он или уходит в себя, или бравирует общественным мнением, и в результате получается, что мы живем в самых безобразных домах в мире, что книги у нас издаются не только безграмотно, но и уродливо, что в то время как школы и детские у нас -- холодные рассадники дурного вкуса, художники проектируют тысячные будуары для кокоток высокой марки.
Творческие силы расточаются даром, не входя в жизнь. Конечно, это состояние временное. С обновлением общественных форм бытия нашего последует и обновление нашей эстетики. Но тут-то и нужно быть осторожным и, ожидая этого социального и эстетического обновления, следует помнить, что в старые меха нельзя наливать нового вина.
Уважение к художественной старине -- дело хорошее, но, поставленное в принцип, оно душит молодые побеги нового искусства. Если всех современных архитекторов критиковать с вершин Микель-Анджело и Сансовино, а художников -- с высот Веласкецов и Рембрандтов, то этим дело не подвигается вперед ни на шаг и только подсекаются в зародыше энергия и сила художника.
История говорит против того, чтобы сопоставлять какого-нибудь Ольбриха или Сааринена с Микель-Анджело. Они работают в разных областях для разных целей.