I.
С Тургеневым у нас связано представление как о тонком ценителе и судье. Он -- знаток всемирной литературы. "Фауст" его настольная книга.
Статья его о Гамлете и Дон-Кихоте считается классической. Он дружил с Флобером, один из первых открыл и понял талант Мопассана. И т.д. и т.д.
Нам кажется, что его эстетство страшно многогранно и терпимо, что он прежде всего ценит яркое дарование, не предъявляя к нему своих личных, субъективных требований.
Не без основания причисляют даже Тургенева к поклонникам "искусства для искусства". Известна его дружба с Анненковым, мало даровитым, но умным и вдумчивым защитником "чистого искусства" в эпоху "разрушения эстетики"; известна его дружба с Фетом, Полонским.
Казалось бы, все предпосылки для беспристрастной оценки современников. И каких! Не нашим чета. Ведь Тургенев жил и работал рядом с Толстым, Достоевским, Гончаровым.
И вот оказывается, во-первых, что Тургенев страдал каким-то дальтонизмом и видел в своих великих современниках одни лишь недостатки, и, во-вторых, что свободная художественная оценка -- одна из самых тенденциозных оценок. Строго эстетическая критика почти так же пристрастна и несправедлива, как и критика приверженцев знаменитого лозунга: "сапоги выше Шекспира".
В апрельской книжке "Русского Архива" (за 1910 г.) напечатаны письма Тургенева к соседу-помещику И. П. Борисову. Всех их что-то около пятидесяти, и обнимают они период в девять лет, с 1861 по 1870 -- время появления "Преступления и наказания", "Обрыва", "Войны и мира".
Давно не приходилось читать что-либо столь захватывающее и ошеломляющее.
Сотня нынешних альманахов о "смерти", "любви", все "ужасы" современных любимцев публики не стоят этих десятков страничек.