Далее, в исторической стороне "Войны и Мира" есть доля "кукольной комедии", как выражается Тургенев. Свой суровый приговор он мотивирует очень веско: "Настоящего воспроизведения эпохи и помину нет. Что мы узнаем об Александре, Сперанском и пр., как только самые мелочи, капризно выработанные автором и возведенные в характерные черты? Это своего рода шарлатанство; публика, которой с таким эффектом подносятся эти "острые носки Александровских сапогов" и т.п., невольно должна подумать, что автору самые личности должны быть -- у, как хорошо! -- известны, коли он даже мелочи такие знает... автору, вероятно, только эти мелочи хорошо знакомы".
Все это верно, но важно совсем другое. Важно, что у Тургенева нет никакой радости от ощущения несомненного расцвета русской литературы, который Бог ему не только судил пережить, но и в котором судил участвовать. У Тургенева "дурной глаз". На то он и был Тургенев, чтобы видеть недостатки своих соперников, но неужели же это ощущение недостатков не могло проявиться на фоне бескорыстной радости за русскую литературу? Неужели же Тургеневу не было веселее работать от сознания, что вот его новый роман "Дым" появляется единовременно с "Преступлением и Наказанием", "Обрывом", "Войной и Миром", что он, Тургенев, не один, что рядом с ним работают другие, столь же яркие, сильные писатели? Наконец, неужели он не понимал, что тогдашний расцвет нашей литературы заключался именно в отсутствии школы, направления, рутинной выучки, свойственной литературе усталой? Тургенев, Достоевский и Толстой ни в чем не походили друг на друга, творили каждый по-своему, как бы "из ничего". Все трое просто не вмещались в общую "школу", потому что каждый создавал свои миры, полагал начало чему-то новому, дотоле не бывшему. Это ведь и есть настоящий расцвет, проявление бесконечных творческих сил. Средний читатель не мог не радоваться, не преисполняться радостью за русскую литературу, когда каждая книжка журнала приносила ему романы Тургенева, Толстого, Гончарова, Достоевского.
Мы, теперешние читатели, пробавляющиеся романами г-жи Дмитриевой, даже представить себе не можем такого счастья.
Впрочем, если говорить объективно, общий уровень сегодняшней литературы довольно высок. Выучки больше, требования среднего читателя тоже повысились. Возьмите, например, как хорошо нынче пишут стихи. Наконец -- Куприн, Андреев, Арцыбашев, Горький, затем Зайцев, Сергеев-Ценский с достоинством поддерживают честь русской литературы. Но, по совести говоря, надо много усилий, чтобы, не зная подписи, отличить Арцыбашева от Куприна, или Сергеева-Ценского от Андреева. Дети титанов -- Достоевского, Толстого, Тургенева -- стали обыкновенными людьми, с довольно-таки "общим выражением". Титан Тургенев жил в эпоху титанов. Но он этого не ценил. Слишком яркий блеск чужой индивидуальности резал ему глаза. Он сам хотел быть маяком, и ему казалось, что маяки Толстого и Достоевского сбивают мореплавателей с пути. На Толстого и Достоевского он сердился, но когда в гавань, освещенную его маяком, приходили средние рыбачьи суда, он радовался и всячески поощрял их.
В том же письме, где Тургенев называет "Войну и Мир" романом "положительно плохим, скучным и неудачным", он упоминает о "Воеводе" Островского. Эту драму Тургенев прочел единовременно с началом романа Толстого.
И что же оказывается? "Воевода" -- привел его в "умиление".
"А "Воевода" Островского, -- пишет Тургенев, -- привел меня в умиление. Эдаким славным, вкусным, чистым, русским языком никто не писал до него. Какая местами пахучая, как наша русская роща летом, поэзия!"
Мне лично роль Островского в русской литературе кажется очень преувеличенной, но даже яростные поклонники Островского признают, что нельзя ставить на одну доску "Войну и Мир" и "Воеводу". Тургенев же "Войну и Мир" считает "плохим и неудачным романом", а в "Воеводе" нашел чуть ли не новые откровения: "Ах, мастер этот бородач! -- восклицает Тургенев. -- Сильно он расшевелил во мне литературную жилу"...
Вот два единовременных впечатления Тургенева, высказанных в одном и том же письме от вторника, 16 марта 1865 года!
А вот и другие два, в письме от пятницы, 12 октября 1866 года.