"С тех пор, как пришло ваше письмо, я успел прочесть драму Островского ("Воеводу") и начало романа Толстого. К истинному своему огорчению, я должен признаться, что роман этот мне кажется, положительно плох, скучен и неудачен. Толстой зашел не в свой монастырь, и все его недостатки так и выпятились наружу. Все эти маленькие штучки, хитро подмеченные и вычурно высказанные, мелкие психологические замечания, которые он, под предлогом "правды", выковыривает из подмышек и других темных мест своих героев, как это все мизерно на широком полотне исторического романа. И как это все холодно, сухо, как чувствуется недостаток воображения и наивности в авторе, как утомительно работает перед читателем одна память мелкого, случайного, ненужного..." (Март, 65 г.)
"Вся историческая сторона (романа) -- извините за выражение, кукольная комедия"... "Настоящего развития характеров нет. Все они подвигаются прыжками, а зато есть бездна этой старой психологической возни ("Что, мол, я думаю? Что обо мне думают? Люблю ли я или терпеть не могу?" и т.д.), которая составляет положительно мономанию Толстого"... (Март, 78 г.)
"Отсутствие настоящей художнической свободы производит тягостное впечатление в таком великом таланте" (Май, 69 г.)
"Отчего это у него непременно все хорошие женщины не только самки, даже дуры? И почему это он старается уверить читателя, что, коли женщина умна и развита, то непременно фразерка и лгунья?" (Март, 1870 г.)
А вот и общий итог:
"Весь его роман построен на вражде к уму, знанию и сознанию" (Август, 1870 г.)
II.
Прежде всего, надо сказать, что в этих замечаниях много верного.
Действительно, трилогия Алексея Толстого скучновата. Действительно, в "Обрыве" много старческой болтовни. Как верно говорит Тургенев, г-жа Беловодова -- "какой-то начальник отделения в юбке", а Марк Волохов -- настоящий "свинопас".
Много глубокого замечает Тургенев и о Льве Толстом. Постоянное "выковыривание из подмышек" вещь очень опасная, потому что им нарушается необходимая "условность", без которой художественное произведение грозит превратиться в какой-то судебный процесс, когда прокурор и защитники вываливают перед судьями последние интимности "de la misere humaine".