В чем тут дело? Откуда такое ослепление?
Одна из причин лежит, конечно, в самом Тургеневе, в его характере, миросозерцании, в свойствах его натуры. Культурный скептик, западник, поклонник формы, он ненавидел все слишком резкое, стихийное. Мистика, славянофильство, национализм претили ему. В нем не было никакого "юродства", никаких выкрикиваний, пророчеств, и все нарушающее каноны эстетики, все уродливое по внешности его оскорбляло. Циклопические постройки Толстого, Достоевского, Рихарда Вагнера казались ему возвращением к варварству, чего он боялся, как огня. Невинная, полезная для пищеварения, музыка г-жи Виардо забавляла его, ни в чем не мешала ему. Вагнер же предъявляет громадные требования. Его надо было или отвергнуть целиком, пожертвовать чем-то очень ценным, изменить внутренний стиль души, пожертвовать ясностью Аполлона, во имя стихийного Диониса. Если бы Достоевский любил музыку, -- а он, кажется, был к ней равнодушен, -- он, вероятно, или превознес бы Вагнера, или обрушился бы на него с последней яростью и ненавистью. Но никогда бы он не ограничился шуточкой и брезгливым отзывом Тургенева. У Толстого отношение к музыке стихийное. Он знает ее ядовитые чары, ее уничтожающую личность силу, ее глубокую связь с полом. "Крейцерова Соната" -- произведение человека, сознанием борющегося с властью "Музыки", но естеством своим ее еще не преодолевшего. Таким образом, весь душевный облик, стиль тургеневской личности, цельной и неповторимой, в достаточной мере объясняет влечение Тургенева к безмятежному "Воеводе", серому "Кузьке" и невинной оперетке г-жи Виардо, влечение к ясному, простому, только человеческому, боязнь титанического, стихийного.
Но можно расширить вопрос. Можно поставить вопрос о неправедном суде современников. Я убежден, что если ознакомиться с интимными письмами Толстого или Достоевского, то мы найдем такие же несправедливые оценки современности. Здесь что-то фатальное. Люди видят друг друга только во времени, а не в пространстве. Нужна перспектива времени, чтобы объективно взглянуть на титана, определить его рост, освободиться от его уничтожающей нас тяжести. Тургеневу, Достоевскому, Толстому было просто тесно жить "в одной квартире", в одно время, на том же пространстве, и они инстинктивно отталкивали друг друга, чтобы иметь просвет, воздух. Вокруг крепостей большое пространство земли оставляется пустым, незастроенным. Так и вокруг цитадели титана должна быть пустота.
Отсюда нетерпимость талантливых людей, их слепота по отношению друг к другу. Отсюда их постоянное недовольство окружающим.
Мы с детства привыкли считать шестидесятые годы "эпохой великих реформ".
В глухую пору Александра III, книжка г. Джаншиева под этим заглавием выдержала несколько изданий, и с каждым новым изданием книжка все пухла и пухла. Казалось, что шестидесятые годы -- какой-то потерянный рай. А вот Тургенев, в декабре 1861 г., тотчас же после освобождения крестьян пишет: "Известия из России, литературные и всякие другие, печальны. Мы живем в темное и тяжелое время и так-таки не выберемся из него".
Или это пророчество, на что Тургенев по всей природе своей не был способен, или это пессимизм, общий всем великим современникам. До Каракозова, до польского восстания, после 19 февраля, предаваться такому пессимизму ведь не было никаких оснований.
IV.
Загробный голос Тургенева действует отрезвляюще. Он многое объясняет в нашей современной враждебности друг к другу, в нашем современном пессимизме. Недавно художественный мир был встревожен выступлением Репина. Репин, наша гордость, титан русской живописи, обрушился на начинающего молодого художника, обрушился с недостойной резкостью, грубостью и несправедливостью. Обиженные стали защищаться. Александр Бенуа высказал по этому поводу много верного и ценного. Чуковский почему-то обиделся за Репина, -- как будто Репин нуждается в чьей-либо защите -- и напал на Бенуа. Но дело в том, что Репин, как критик, просто не существует. Уж если культурный Тургенев, европеец с головы до ног, договорился до таких нелепостей, то чего же ждать от самоучки Репина, тенденциозного передвижника, непосредственный, стихийный талант которого затемняет зрение, не дает видеть современность?
Жалко, что Бенуа не привел несколько цитат из сборника статей Репина, выдержек из репинских писем из-за границы. Репин ничего не сумел увидать в Европе, как будто бы XIX век -- не эпоха расцвета живописи. Он привез с собой только умиление над Матейко, почтенным, но лишенным всякой индивидуальности, художником. И здесь он не одинок. Его великий собрат, Александр Иванов, был так же слеп. Перед своим возвращением в Россию, он объездил Европу и нашел там только одного достойного художника Лессинга, которого в настоящее время знают лишь историки, и то по долгу службы.