"В наше время ценят у нас художников скорее за выдумку, за те чувства, которые они волнуют, нежели за то, что только вечно в искусстве - за мастерство. Я бы хотел дожить до того момента, когда положение это изменится и настоящая душа художественных произведений - форма - сделается для нас главным" (Александр Бенуа. "Золотое Руно". 1907, 7-9).
"Пропала непосредственность из русской поэзии, и если теперь еще встретишь стихотворение без намека на какую-то страницу такой-то книги, то оно кажется каким-то простоволосым, провинциальным, неблаговоспитанным, или же подделкой, стилизацией, ужимками кокотки, которая сентиментально симулирует свою давнюю невинность" (Корней Чуковский. "Свободн. Мысли", 25).
"Поэт может быть хулиганом и благовоспитанным молодым человеком, и то и другое не повредит его поэзии, если он истинный поэт. Поэт может быть честным и подлецом, нравственным и развратным, кощунствующим атеистом и добрым православным. Он может быть зол и добр, труслив и благороден... Поэт совершенно свободен в своем творчестве, и никто не имеет права требовать от него, чтобы зеленые луга нравились ему больше, чем публичные дома" (Александр Блок. "Золотое Руно", 1907, 6).
Вот мнения трех молодых талантливых и в высшей степени современных людей. Мне кажется, что по существу эти мнения одинаковы. Это новая форма для выражения старой как свет мысли - "искусство для искусства". Но в то время как Бенуа и Блок обращаются к публике, учат ее, как надо подходить к чужому творчеству, Чуковский дает советы творцам-поэтам, корит их за пристрастие к умствованиям. От лирики он требует одного, чтобы она несла его, куда хочет. А нынешние поэты заставляют его прочесть девять томов Соловьева, Упанишады, Ницше, Мережковского и т.д. и т.д. И Чуковский недоволен. Но все три критика сходятся на том, что творец абсолютно свободен, что для него непосредственное художественное творчество должно быть выше всего, что не идеи, не знания красят поэта, а талант, вылившийся в соответствующую форму, т.е. талантливое мастерство. Все это верно, если бы не было одного но. Об этом но поговорим ниже, а пока постараемся выяснить, почему, собственно, вышеназванные критики не довольны.
Начну с Александра Бенуа. Вот уж, кажется, человек, которому радоваться бы да веселиться. Он достиг всего, чего хотел, и все-таки не доволен. Неужели он забыл то недавнее время, когда начал выходить в свет "Мир Искусства". Тогда всевластно царили передвижники, тусклые идеи в жалкой форме. "Мир Искусства", одним из главарей которых был и Александр Бенуа, с молодым задором выступил на защиту формы. С тех пор прошло почти десять лет. Неужели за это время ничего не достигнуто? Передвижники, можно сказать, умерли. Влияние "Мира Искусства" было громадное. Он достиг того, на что основатели его, можно сказать, и не рассчитывали. Ни одно из начинаний этого журнала не заглохло, ни один из художников, писателей, критиков, музыкантов, поэтов, в свое время отмеченных "Миром Искусства", не пропал. Все вышли в люди. Да позволено мне будет подвести некоторые итоги. Я довольно далеко ушел теперь от "чистого искусства" и потому могу это сделать со всем возможным беспристрастием. "Мир Искусства" никогда не имел определенной программы, на это он и не претендовал. Кружок лиц, стоявший во главе его, был объединен не программой, а скорей темпераментом, праведным, но мало сознанным желанием проявить свои силы, поддержать все то, что обладало талантом, даром творчества, индивидуальностью. Это был культ дилетантства в хорошем, верном смысле этого слова. Всякий профессионализм был глубоко чужд "Миру Искусства". Он преследовал задачи общекультурные, а потому не ограничивался областью чисто практических искусств, а интересовался и литературой, и философией, и музыкой.
Кто не помнит редакционных "Понедельников", где встречались и спорили такие противоположные по характеру, темпераменту и идеям люди, как Репин и Сомов, Андреевский и Мережковский, Розанов и Минский, кн. Урусов и Малявин, Глазунов и Нурок, Серов и Андрей Белый, Брюсов и Боборыкин?
Конечно, эти собрания были, так сказать, первичной интеграцией самых разнородных начал. Вскоре началась дифференциация. Но по совести, можно сказать, что атмосфера была даровитая, что у главарей журнала было чутье: они всем существом своим чувствовали, где бьется нерв художественной жизни.
Начавшаяся дифференциация только подтвердила жизненность предпринятого дела, показала, что "Мир Искусства" стоял у самого родника русского художественного творчества.
Он славно прекратил свое существование, но дело его не погибло, а, наоборот, развилось. Можно сказать, что все, что делается за последнее время серьезного и талантливого в области искусства, так или иначе, причастно к "Миру Искусства". Дифференциация зашла так далеко, что отдельные проявления, отдельные шарики, отколовшиеся от общего ядра, теперь временно отталкиваются друг от друга, но ядро-то у них было общее.
В литературе журналы "Весы" и "Новый путь" ("Вопросы Жизни") выявили две противоположные тенденции, боровшиеся в самых недрах "Мира Искусства". В музыке благополучно существуют "Вечера современной музыки". В художестве - выставки "Союза русских художников". В театре достаточно указать на блестящие постановки Вагнера - в Мариинском театре, Софокла и Еврипида в Александрийском, вообще, - на работы К. Коровина, Алекс. Бенуа, Ап. Васнецова, Головина и, наконец, на некоторые постановки в театре Коммиссаржевской. В области истории русского искусства заслуги "М.И." тоже громадны. Работы Дягилева и Алекс. Бенуа останутся навсегда памятником серьезного любовного изучения русской старины, а выставка русских исторических портретов, устроенная Дягилевым в залах Таврического дворца, - событие, совершенно исключительное. Все портреты были в свое время сфотографированы, и в недалеком будущем можно будет по достоинству оценить это грандиозное предприятие.