После манифеста объем и характер светской власти изменился. Естественно, что и Церковь пожелала заново пересмотреть свои исторически сложившиеся отношения к светской власти, привести их в большее соответствие с тем идеалом церковной власти, который бессознательно в ней живет до сих пор. Основываясь на своих канонических правилах, Церковь стала доказывать, что высшая церковная власть должна принадлежать собору, потому что соборное управление Церковью есть основное каноническое правило. Управление поместной церковью должно быть поэтому совершенно независимым от светской власти. Церковь должна быть не в подчинении у светской власти, которая с введением народного представительства потеряла свой строго вероисповедный характер, а в отношении координации или "симфонии". Но эти пожелания, конечно, романтичны, во-первых, потому, что проведены в жизнь они должны быть при условии изменения основных законов (ст. 64 и 65), что согласно указу от 23 апреля 1906 г. может быть сделано лишь по почину императора, а во-вторых, с точки зрения государственно-правовой представляется очень сомнительным, чтобы в современном государстве возможна была столь широко понимаемая автономия Церкви. Православная иерархия России состоит в государственно-правовом отношении подданства к главе государства, который не может вступать ни в какие договорные отношения или соглашения со своими подданными. Если бы автономия осуществилась и Церковь получила бы в лице патриарха то "возглавие", о котором она мечтает, то патриарх или стремился бы встать выше царской власти, как то было во времена патриарха Никона, или был бы все равно ему подчинен. В равном же положении с главой светской власти он быть не может, конкордаты, какие существуют, например, между германским императором и папским престолом, ни теоретически, ни практически в России немыслимы.
IV
Из этих теоретических соображений вытекают очень важные практические следствия.
Во-первых, ими объясняется, почему Церковь более чем когда-либо находится ныне в пассивном состоянии. Она не знает, на что направить свои истощенные силы: добиваться ли ей автономии и вообще заниматься пересмотром своих отношений к светской власти или, отказавшись от этого, заняться своими внутренними задачами, укреплением своего нравственного и просветительного авторитета, что совершенно необходимо в виду возрождения внеправославной религиозной жизни в народе после опубликования указа 17 апреля.
С другой стороны, и "объединенное" правительство до сих пор не сумело определить свое не только политическое, но и правовое отношение к Церкви и ведомству православного вероисповедания. Оно не знает, поддерживать ли ему политику Петра Великого или отстаивать автономию Церкви. Опубликование правил 25 апреля 1907 г. о составе церковного собора свидетельствует, что правительство усумнилось в целесообразности синодального режима, откладывание же ad calendas graecasb[До греческих календ (лат.)] самого собора доказывает, что светская власть не доверяет и церковной автономии.
Неясность взаимоотношения обеих властей, а также неопределенность их политики отразились на прениях Думы и, несомненно, отразятся на судьбе вероисповедных проектов.
V
В министерском законопроекте о праве проповеди представителей дозволенных вероучений сказано: "Считая именно себя носителем единой, абсолютной истины, а все другие вероучения заблуждающимися, каждое общество почитает своим первым нравственным долгом долг проповеди той истины, которую оно исповедует. Нельзя, конечно, признавать, чтобы такое стремление само по себе было достойно порицания и подлежало преследованию со стороны государственной власти". Далее, устами своего представителя, директора департамента иностранных исповеданий, Министерство внутренних дел заявило, что оно "не берет на себя разрешение вопроса о пределах свободы пропаганды, предоставляя его всецело усмотрению народной совести в лице народных представителей" (Журнал вероисповедной комиссии от 5 мая 1908 г., No 10). Здесь слышится голос светской, имперской власти, голос Цезаря, под властью которого находятся сотни национальностей и десятки религий.
Но ведь по статье основных законов император есть "верховный защитник и хранитель догматов господствующей Церкви", а следовательно, по-своему, прав был представитель Синода, когда заявил, что Св. синод "решительно возражает против предложения министерского законопроекта о праве свободной пропаганды и полагает, что это право должно принадлежать только одной православной вере".
С внешней стороны это противоречие легко объяснимо столкновениями двух "ведомств", колебаниями политического курса и т.п. Но такое объяснение -- слишком дешевая победа над фактами органического и исторического развития русской верховной власти. Нельзя требовать от правительства, даже готового на реформы, чтобы оно посредством законов частных отменяло законы основные.