В третьем законопроекте основная, первая, статья в противоположность правительственной редакции, которая, по выражению депутата Маклакова, "не признает, но дозволяет, не карает, но и не разрешает", была заново переработана. Мысль законодателя выражена в ней совершенно определенно и не допускает никаких спорных толкований.
Ограничения, внесенные Синодом, как-то: сорокадневное увещание и запрещение нижним чинам переходить из одного вероисповедания в другое -- были отвергнуты.
Таким образом, мы стоим перед тем фактом, что третья Дума в громадном своем большинстве считает подлинное укрепление начал веротерпимости в России насущнейшей своей задачей и в осуществлении ее идет гораздо дальше правительства.
Такое отношение к делу со стороны первых двух Дум никого бы не удивило. Но у правительства была тогда оговорка, что Дума не выражает мнения страны. Теперь этой оговорки сделать нельзя. Правительство услышало голос тех классов общества, на которое оно, по крайней мере официально, хочет опереться. Высказались не революционеры, инородцы и атеисты, а степенные, консервативные люди. Если новые законопроекты не войдут в жизнь, то вопреки мнению и желанию всей сознательной России.
Впрочем, вероятно, так и будет. 24 мая в заседании Думы Марков-2 произнес следующие слова: " Этот законопроект (речь идет о праве перехода из одного вероисповедания в другое) никогда законом не будет " (см. стенограмму 118-го засед.), а из сообщенных недавно "Новым временем" сведений о рассмотрении вероисповедных законопроектов в комиссии Гос. совета видно, что все поправки и дополнения, внесенный Думой, будут советом отклонены.
Тем не менее нельзя отрицать моральное значение Гос. думы. Ее голос слышит вся Россия. Действуя вопреки желанию даже третьей Думы, правительство возьмет на себя чрезмерную ответственность, что очень рискованно и вряд ли будет содействовать укреплению его авторитета.
III
Но прения Гос. думы имеют громадное значение и с совершенно другой точки зрения.
Они затронули один из самых запутанных и сложных вопросов нашей церковной жизни, а именно, вопрос о взаимоотношении церковного и светского законодательства в России.
В реальной действительности Церковь ежедневно сталкивается с государством, входит с ним в сношения, и жизнь заставляет облекать эти отношения в известные юридические формы. До Манифеста 17 октября эти формы, хотя, может быть, и не соответствовали теоретическим учениям наших богословов о Церкви, но обладали все-таки определенностью, потому что самый тип высшей власти, как в Церкви, так и в государстве был один и тот же.