Для Розанова эта антитеза -- факт самый реальный, жизненный. Как человек, обладающий богатым мистическим опытом, он сознает, что отношение к Богу самым реальным образом определяет жизнь, а не наоборот. В христианстве он видит не только социальное, историческое явление, которое так или иначе может быть толкуемо и объясняемо, а проявление высшей мистической силы, которую надо или признать, или же решительным утверждением противоположного совершенно упразднить. Христианство есть несомненно служение божеству, вопрос только светлому или темному, Ормузду или Ариману. Розанов склоняется к тому, что это есть служение божеству темному. Он вполне признает, что люди могут ему поклоняться как богу светлому, но тогда уже он требует, чтобы они были последовательны и отреклись от мира, предали его проклятию, признали первую ипостась, творческую по преимуществу, -- началом демоническим.
Или -- или.
Другого выхода нет.
Дуализм несовместим с высотой современного религиозного сознания, и Розанов настойчиво требует его разрешения путем отсечения одного из положений антитезы. В том, что Розанов именно так поставил вопрос, и сила его, и слабость.
Действительно, для христианства, только христианства, другого пути к преодолению антитезы и быть не может. Или отречение от Христа, или отречение от мира.
Аскетизм, черное, "монашеское" христианство есть подлинная непререкаемая сущность только христианской религии, замкнувшейся во второй ипостаси и остановившейся в своем совершенно естественном противоположении языческо-еврейскому утверждению Бога-Творца, источника мировой, безличной жизни. Православие, членом которого Розанов был долгое время, как и всякая историческая, только христианская, религия, не могло дать Розанову ответа на мучивший его вопрос. Пора, наконец, признать, что христианство, только христианство не есть религия соборная, церковная, общественная, а только личная, индивидуальная. Все выходы исторического христианства в мир и общественность ведут к неминуемому провалу. Папизм и абсолютизм, эти общественные выражения исторического христианства, так же в корне своем ложны, как и христианский социализм. Здесь есть contradictio in adjecto {противоречие в определении (лат.). }. И как бы наши неохристиане (я имею в виду Булгакова, Эрна, Свенцицкого и их кружок) ни старались, не преодолев исторического христианства, никакой общественности они не создадут. Вся сущность их чисто "монашеская", "аскетическая". Розанову они возразить ничего не могут. Называя "мистическим блудом" искания современной религиозной мысли, они проявляют много личной, но отнюдь не общественной добродетели. Для Розанова религия вовсе не "мистический блуд", а дело самой реальной жизненной необходимости. Но вместо того, чтобы принять хотя и неполную, но несомненную истину, которая заключена в историческом христианстве, и, преодолев ее, обратиться лицом к грядущему синтезу, он обратился вспять, к религиям дохристианским, к религии если и безгрешной, то безличной. Освобождение от греха он купил ценою слишком легкого отречения от вечной, бессмертной, человеческой личности. Заслуга его в том, что он не побоялся дойти до последних выводов и, оставаясь в плоскости мистической и религиозной, показал, что христианство, "только христианство" не может больше удовлетворить всех запросов пробудившегося религиозного сознания.
Сам Розанов не нашел ответа на поставленный им вопрос, но он расчистил путь для этого ответа, и дело будущей религиозной мысли -- выйти из противоречия между миром и Христом.
1906 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
Печатается по кн.: Философов Д. В. Слова и жизнь. Литературные споры новейшего времени (1900--1908 гг.). СПб. 1909. С. 148-161.