сказал когда-то Брюсов, и остался верен этому завету. Последний, высший суд эстетизма выражается словами: "нравится" или "не нравится". Тут спорить нечего. И если бы Антон Крайний оставался в области одной эстетики, и заявил, что повесть Кузмина ему кажется слабой в чисто литературном отношении, "Весы", вероятно, своего редакционного примечания не сделали бы. В известном отношении они очень терпимы. Они допускают на своих страницах самые разнородные оценки художественных произведений, лишь бы эти оценки покоились на неуловимых впечатлениях и ощущениях, а не на идеях, не на высших ценностях, лежащих за пределами чистой эстетики. Антон Крайний выходит за дозволенные пределы субъективизма, ищет высшей основы для своего суда, и "Весы" не могли не протестовать.
Смешно восставать против художественной оценки произведений искусства. Я вовсе не за возвращение к старой тенденциозной критике, когда прощалась самая грубая нехудожественность, лишь бы идея была "честная" и "назидательная". Я только нахожу, что бывают времена (а именно такое время мы переживаем), когда подходить к художественному произведению с аршином старой, установившейся эстетики -- то же самое, что к морю с ковшом. Эстетизм -- непременно удел установившегося быта, потому что эстетизм -- это особый вид созерцания. Чем крепче строй общества -- тем полновластнее царит в нем эстетика. Мы же вступили в атмосферную полосу трагизма, из которого нас может вывести не бескорыстное созерцание, а нормированная воля. Воля, если она сознательна (а одна сознательная воля может творить события), прежде всего, корыстна. Воля непременно утверждает одно, отрицает другое. Она действенна лишь тогда, когда, борясь с противным течением, устремляется в определенную гавань, когда у нее есть ценность, которой она подчиняет всю полноту жизни, и не только искусство, -- проявление личности, -- но равным образом и пол, и общественность. Эстетическое созерцание "всех гаваней и пристаней" -- это прошлое. Будущее в борьбе за определенные ценности, в воспитании сознательной воли, в коллективном устремлении к созданию целостного миросозерцания. Достигнутый нами уровень сознания уже не мирится с эстетизмом старого пошиба. Созидается или, во всяком случае, должна создаться новая эстетика, как следствие нового миропонимания. И здесь "мистические анархисты" правее "Весов". Они правы своим инстинктом; как правы крысы, бегущие с корабля, который тонет. Большинство этих крыс, может быть, все равно погибнет, но некоторые спасутся. Оставшиеся же на дырявом, старом корабле "Весов" погибнут все, наверное.
Вот редакционное заявление этого журнала: ""Весы" идут своим путем между реакционными группами писателей и художников, которые до сих пор остаются чужды новым течениям в искусстве, и революционными группами, полагающими, что задачей искусства может быть вечное разрушение без строительства". Какое бессилие, какая несовременность в этих словах! Да, наши модернисты разрушают, а не строят, у них нет еще того "во имени", которое объединило бы их в общем планомерном действии. Как рыбья икра, носятся они по морю, беспомощные, ожидающие своего оплодотворения. Пусть они не создали еще новой жизни: потенциально она в них есть, -- есть ее зачатки. "Весы" же превратились в бесплодную смоковницу, от которой ничего уже не ждешь. Все ветви целы, но нет листвы, нет плодов, и новые птицы не вьют гнезд на ее сухих ветвях. Сидит лишь дятел, выискивающий букашек в гнилом стволе. Кузмин, которого так защищают "Весы", именно дятел, присоседившийся к червоточине. И напрасно "Весы" думают, что, выделив его из среды мистических анархистов, они покровительствуют новому искусству. В своем отвлеченном уединении, оторванные от жизни, цепляясь за устаревший эстетизм, они примкнули теперь как раз к той реакционной группе писателей, которые чужды новым течениям в искусстве. Самый их эстетизм поблек, устарел, стал антикварным, чтоб не сказать провинциальным. Теперь время создания новых течений, создания новой эстетики, а не выискивания на литературном рынке современных древностей. В защиту эротизма "Весы" приводят слова Пшибышевского. И тут опять сказывается несовременность "Весов". Жажды целостного миросозерцания, искания религиозного синтеза -- они в современной жизни не видят. Пшибышевский, конечно, прав. Современная душа проявляется и в отношении полов друг к другу. Он не прав, когда делает из проблемы пола религию. Это -- розановская "теитизация пола", бессознательное укорачивание самого понятия "религия", сведение ее к отвлеченному началу. Пол лишь одна из сторон человеческого существа, и обожествление его так же узко и нежизненно, как обожествление личности или общественности. Поэтому-то параллель со средними веками, прежде всего, нелогична. Нельзя противопоставлять, как то делает Пшибышевский, откровения души в области религиозной откровениям ее в области пола. Религия шире пола, как шире только "личности" и только "общественности". Обожествление одного из элементов религии, все равно которого, не что иное, как идолопоклонство. В качестве специалистов особого рода, Пшибышевский и Розанов дали очень много. Но, увлекшись своей специальностью, сделав ее центром мира, они, сами того не замечая, превратились в идолопоклонников.
Как бы мы ни относились к средневековой, религиозной концепции -- одно ясно: формально она обнимала всю полноту человеческого бытия. Религия средних веков разрешала по-своему не только проблему пола, но проблему и личности и общественности. Средневековое миросозерцание рухнуло, потому что история и человеческое сознание переросли его; но истинная победа не в том, чтобы, выдергивая по очереди то одну, то другую жизненную проблему, обожествлять ее, т.е. доводить до абсурда. Надо твердо помнить, что пол лишь одно из звеньев жизненной цепи. Вырванное из нее -- это звено, пол, окрашенный самодовлением, -- становится темной силой, разрушающей не только общественность, но и личность. Как раз это делают Пшибышевский и Розанов.
Казалось бы, человечество достаточно пострадало от преклонения перед разными идолами. Казалось бы, пора убедиться, что односторонний культ личности, или пола, или общественности ведет к безысходным противоречиям. Теперь, как никогда, в человеческом сознании пробудилась жажда единого цельного знания, жажда победы над агностицизмом, стремление к единой, высшей ценности, которая направляла бы не только ум, но и волю, выводила бы из созерцания прошлого -- к действию будущего. Сознательно или бессознательно все мы "гностики", все стремимся к знанию религиозному, предощущаем религиозное возрождение.
Психологически мы переживаем нечто, подобное тому, что переживали люди эпохи возрождения. В античной культуре искали они новых сил, чтобы выбраться из-под обломков разрушающегося средневековья. Обогащенные дарами христианства, особенно ощущением абсолютной личности -- они подошли к античному миру не безоружными, взглянули на него новыми просветленными глазами. Не о реставрации шло тут дело, а о возрождении, т.е. о движении вперед, через христианство, дальше, а не назад, к "дохристианскому" язычеству.
Вся современная культура движется еще до сих пор под знаком возрождения XV века. От гуманизма, реформы, через энциклопедистов прямой путь к господствовавшему еще вчера культу точной науки, созданию чисто светской, атеистической общественности (современная Франция). И этот путь ныне пройден до конца. Как в пятнадцатом веке человек вернулся из потустороннего мира к земле, к миру реальностей, так теперь, доведя свой культ человеческого -- слишком человеческого, до последних пределов, обожествив землю и как бы разорвав ее связь с мирами иными, он вновь стремится восстановить эту связь, найти вечное в преходящем.
Но как возрождение не уничтожило христианства, а лишь взглянуло новыми глазами на старый античный мир, так теперь нам предстоит, не отрицая того праведного, что создала новейшая культура, взглянуть новыми глазами на христианство, понять его уже как начало динамическое, а не статическое.
Когда-то, соскабливая с пергаментных свитков жития святых, гуманисты открывали под ними бледные знаки од Горация. Теперь настало время под знаками современной культуры найти их вечную религиозную основу. Надо выявить в завоеваниях человеческого знания и человеческой воли абсолютную правду Христа. Она теперь не в исторических церквах и не в миру. Вернее -- и там и тут. Надо только возродить ее в нашем сознании, ощутить ее поступательное движение в истории. И в этом главная задача будущего.
"Нет в Европе другой культуры, кроме эллинской", говорит Вячеслав Иванов. Можно как угодно относиться к христианству вообще и к двум главным его историческим проявлениям: католичеству и православию. Можно иметь самое разнообразное отношение к проблеме христологии. Но ставить всю европейскую культуру под знак эллинства нельзя, ибо это, прежде всего, не исторично. В европейской истории нельзя ничего понять, она становится сплошной загадкой, если не учитывать роли христианства, столкновения общественных идей Рима и Византии со строго личным, аскетическим идеалом христианства. Отношение Иванова к христианству так же некультурно, как отношение Савонаролы к "эллинству". Психология реставраторов, к какому бы толку они ни принадлежали, всегда одинакова. Отсутствие жизненности, непонимание правды истории, плач по утерянному раю. У вскормленников Вяч. Иванова эти реставрационные вожделения доходят иногда до весьма комичного изуверства. Так, Сергей Городецкий пишет: "Развитие славянской души на полпути было остановлено принятием чужой веры, и еще не слившиеся в один костер языки огня -- были залиты заморским крещением" (Весы. 1907 г., No 8).