Первая крупная фигура, на которую наталкиваешься, подходя к новейшей литературе, это -- Леонид Андреев. Он -- истинно ценный материал для изучения современного идейного сдвига, перелома, который произошел в нашей интеллигенции.
Это писатель очень талантливый. Не гениальный, а именно талантливый. У него нет мудрости гения, нет творческого синтеза, но непосредственное художественное чутье подсказало ему, что старые пути ведут в тупик, и он бесстрашно пошел напрямки, через тайгу, без дороги, без карты, без компаса, словом -- без всякой помощи со стороны культуры.
Карьеру свою он начал в "здоровой" среде "трезвого" реализма, около Горького, около сборников Знания. Нечисть декадентства была ему глубоко чужда. Казалось, все для него просто и ясно, так же как для Горького или для Чирикова. Но художественный дар его оказался шире примитивного, общеармейского сознания, и Андреев, сам того не подозревая, создал несколько произведений, выходящих из твердо установленных пределов философии "оптимизма". Он написал "Бездну" и "В тумане". Наивные читатели и почитатели "Знания" проглотили эти две пилюли, не чуя их яда. Они не поняли, как глубоко эти две повести подкапывают основы их безмятежно ясной идеологии. Правда, были попытки истолковать трагедии молодых Андреевских героев недостатками режима. Дурные, мол, социальные условия погубили двух несчастных юнцов, а вот когда наступит обобществление орудий производства, тогда все будет иначе. Может быть, даже сам Андреев лишь смутно сознавал, что тут не в режиме дело, но теперь-то всем ясно, что бездна и туман пола шире "режима", что это -- сила, легко становящаяся анархической, что пол проблема вечная, а не только историческая. Сам того не желая, Л. Андреев протянул руку В. В. Розанову, нововременскому декаденту, этому самому страшному революционеру пола.
Дальше пошло еще хуже. Увидав в самом источнике жизни туман и бездну, Андреев заглянул и в глаза смерти. Заглянул и преклонился. Здесь уже полное крушение философии "Знания". Пол и смерть, тайна пола и личности -- убили общественность. Общество состоит из людей. Но где ж этим людям взять сил для борьбы за воплощение социальных идеалов, когда человек -- раб "Серого Некто", когда он движется в тумане пола и каждую минуту может быть без остатка съеден слепыми силами разрушения? С этой точки зрения я и назвал "Жизнь человека" произведением глубоко реакционным [См. статью "Разложение материализма".].
Один из "мистических анархистов", молодой и талантливый поэт А. Блок выступил в защиту Л. Андреева [См. его статью "О реалистах" (Золотое Руно, 1907 г., No 5).]. Меня он обвиняет в том, что я пребываю в "культурном сне", что я "поддался магии европеизма". В своем увлечении культурой и Европой я просмотрел живую, реальную Россию, "или лучше Русь". Я вижу в Андрееве носителя "горьковской философии". "Но есть ли горьковская философия, -- восклицает А. Блок, -- не придумана ли она, не выведена ли a posteriori культурным критиком, мерящим на свой аршин писателей огромного таланта, устами которых вопит некультурная Русь?" И в "Жизни человека" Блок усматривает "рыдающее отчаяние", которое не притупляет, как утверждал я, чувства и воли, а будит их.
Что вчерашний декадент, сегодняшний, "мистический анархист", Блок взял под свою высокую руку Леонида Андреева, а с ним вместе и других реалистов из сборника "Знания" -- факт сам по себе очень знаменательный.
Прежде всего, важно выяснить, к чему собственно сводится защита Андреева, и ответить Блоку на его основной вопрос.
Да, у Горького никогда никакой философии не было. Неужели Блок в этом сомневается? Но "горьковская философия" была и есть. Это тот ходячий, дешевый материализм, смешанный с гимназической романтикой, тот пресловутый монизм, который до самого последнего времени, до последнего сдвига, царил во всей нашей интеллигенции. Сам Горький на этой философии вырос, всосал ее с молоком матери. Это та философия, которая была везде и нигде, тот воздух, которым все дышали. Вооружившись ею, широкие слои нашего общества разрешали все вопросы человеческого бытия и, главным образом, проблему общественности. Все пессимисты, сомневающиеся в целебной силе "реализма" (и г. Блок в том числе), были признаны мещанами, культурными дикарями, или даже черносотенниками.
Но вот грянула гроза событий, и пресловутый реализм оказался сплошной утопией. При господстве решившего все вопросы безмятежного реализма -- послышались вопли "рыдающего отчаяния". В самый разгар борьбы, когда сотни и тысячи людей сознательно шли на смерть, во имя жизни, оказалось, что эта жизнь -- сплошная насмешка, "Серого Некто", какая-то бессмысленная чепуха. Есть от чего в отчаяние прийти. И не за себя, а именно за ту некультурную Русь, о которой печется Блок. Это крушение "горьковской философии" нисколько не удивительно. Но страшно за тех, кому, в силу разных причин, не удалось, оторвавшись от Горького, добраться до ясного, трезвого сознания. Конечно, взобравшись на вершины метафизического Монблана, можно только радоваться, что толпа распростилась со старым кумиром. Чем скорей будет свергнуто самодержавие материализма, тем лучше. Но ведь мы живем не на Монблане. Смена идей и настроений происходит среди живых людей, и смотреть на их идейную растерянность и беспомощность, как будто опыты делаются in anima vili -- невозможно.
Войдем в психологию любого "распропагандированного" рабочего, искреннего адепта "горьковской философии", хотя бы, например, в психологию героя последней повести Горького "Мать". Ему только что набили голову "экономическими надстройками", "всеобщим, равным и тайным", и т.д., и т.д. И вот этот рабочий попадает в театр, на пьесу Леонида Андреева. Он смотрит "Жизнь человека", не жизнь буржуя или черносотенного дворянина, нет, жизнь человека вообще, т.е. и свою жизнь. Какое это должно произвести на него впечатление? Ведь если он и "сознательный" рабочий, то мы-то знаем, что это только первые проблески сознания, зачатки его. Справится ли его полусознание уже не с горьковской философией оптимизма, а с андреевским "воплем отчаяния"?